Фину надо было спрятать. Шишки я накрыл своей второй шапкой, чёрной бини, глубокой. Она натянулась на два рога и на наушники поверх, и Фина стала похожа на подростка, который натянул шапку на здоровые бивни от наушников, чтобы никто не приставал.

Сверху накинул ей свою старую ветровку, ту, что я носил до Лериного ликбеза про приличную одежду. Руки Фина сунула в рукава послушно, как в школе. Джинсы её были узкие, чёрные, с прожжённой дыркой на колене, свои. Худая неформалка с бледной кожей. Таких в Чернопрудово половина на скамейках.

— Зинаида Петровна, мы до обеда, — сказал я через зал. Зина не подняла головы. — Дверь не запирайте, мы вернёмся. Если чего, Директору не звоните, он на автономке.

— Да ну тя, — отмахнулась Зина рукой, не оборачиваясь. И уже когда мы выходили, добавила, глядя на Фину поверх очков: — Девочка, шапку до бровей натяни, ветер. Ухи продует, потом на кассе сидеть будешь, чихать.

Фина не услышала. Я натянул ей шапку до бровей сам.

Снаружи было серо. Не темно, не светло, серо, как бывает в ноябре–декабре, когда небо и асфальт одного цвета, и разница только в том, что по одному ходят. Стылый воздух ударил в лицо и внутри сразу стало легче, как будто из лёгких вытащили ватный тампон. Я вдохнул до дна и выдохнул паром.

Ларёк за спиной стоял, словно самый обычный, без чертовщины. Ну да, днём он всегда обычный. Синяя вывеска не горит, стекло мутное, рядом на пятачке лужа с отражением трубы. Никто не сказал бы, какие тут ночью запросы на кассу выставляют…

Мы пошли. Вороны переругивались на мусорке у гаражей. Далеко за домами лязгнул тридцать восьмой трамвай на стрелке, так, что отозвалось в зубах.

От девятиэтажек «Северных Ткачей» к проходным промзоны тянулись люди в куртках, с серыми лицами, с термосами, с телефонами. Они шли по тому же асфальту, под которым ночью что-то грохотало, и асфальт под ними даже не треснул.

Жизнь. Нормальная и скучная. Я за такую скуку ночью бы доплатил.

Фина шла рядом со мной. Наступала на листья. Не просто так, а выбирая: сухие, кленовые, свернувшиеся в кулак, и вставала ровно в центр каждого, чтобы хрустело. Хрустело хорошо, громко, она в наушниках этого не слышала и поэтому смотрела на меня после каждого шага, с вопросом: Хрустит? Я кивал. Хрустит.

Она улыбалась. Шла дальше и выбирала следующий.

Один раз она сошла с тротуара, чтобы достать до листа, лежавшего на бордюре. И я придержал её за рукав ветровки, потому что мимо прошёл мужик с сумкой, и она чуть в него не влетела.

Мужик посмотрел на нас осуждающе, но ничего не сказал.

Лера шла чуть позади, на полшага, руки в карманах кожанки, плечи подняты. Каре трепал ветер, и она не убирала пряди с лица, хотя обычно убирала, я знал, у неё это на автомате.

Между нами висело то, что висело с ночи. Я не знал, что ей шепнул Подражатель. Она знала. И то, как она сказала «это разорвёт любой блокнот», не давало мне даже малейшего понятия, что там, цена или срок годности.

Мы шли и молчали, и холод немного разбавлял эту штуку, как разбавляет чефир вода. Не убирает горечь, но пить можно.

— Ты правда спал в подсобке, — сказала она наконец, не мне, а асфальту впереди.

— Правда.

— С краю.

— С самого краю. Как на полке в поезде.

— У тебя, — Лера подумала, — на боку следы. От молнии. Я видела, когда ты жилетку поправлял. Отлежал?

Я посмотрел на неё. Она смотрела перед собой и щёки у неё опять были красные, но, возможно, от ветра.

— Не помню, — сказал я. — Наверное, отлежал.

Она хмыкнула. Второй раз за утро. Больше не спрашивала.

Мы прошли гаражи, длинный ряд ржавых ворот с номерами и надписями. Дырка в заборе была на месте, две гнутые прутины, Фина пролезла первой и придержала прут для нас. Лера пролезла, не глядя на неё, и потом всё-таки коротко сказала «спасибо». Фина не услышала.

За забором асфальт был светлее и на нём лежали наши тени. Солнце сидело низко, где-то за трубами ТЭЦ, и тени вытягивались вперёд, к клинике, к Второму Промышленному. Я шёл и косился под ноги.

Моя тень шла как надо. Руки в такт, голова круглая, плечи опущены. Когда я споткнулся о бордюр, она споткнулась. Когда я поправил бейджик, она подняла руку к груди ровно с моей скоростью, не раньше и не позже. Плоская голова смотрела вперёд, куда и я.

Я подумал, что если пить квас по расписанию, вовремя, до секунды, и не умничать после трёх ночи, то, может, вот эта штука под ногами так и останется пятном, где просто чуть меньше света.

Впереди, за пустырём, показалась вывеска. Старая, синяя, с отвалившейся буквой «С»: «БИО-ТЕ Т. Анализы. Приём».

Фина хрустнула листом под ногой и посмотрела на меня.

— Хрустит, — сказал я ей в чашку наушника. Она улыбнулась.

И мы пошли к клинике.

Дверь в клинику была на пневматическом доводчике, и доводчик этот работал через силу: сначала не пускал, потом сдался и загнал нас внутрь так, будто передумал и решил, что мы ему нужны.

Лера на пороге притормозила. Полсекунды, не больше. Я прищурился, зыркнув на неё: подбородок вверх, глаза скользят по стыкам потолка. Левый угол, правый, дальний… Потом выдох, и она шагает. Кулон у неё висел поверх водолазки, инея не было. Просто камень, чёрный и матовый.

Внутри пахло хлоркой, растворимым кофе и чем-то сладким, как в переходе метро возле булочной. Зал был маленький: дерматиновый диван вдоль стены, ряд синих пластиковых стульев, журнальный столик, на нём стопка буклетов, телевизор под потолком без звука гоняет кулинарное шоу. Стенд с лицензиями. Кулер, в котором вода стояла ниже половины и в ней плавал один-единственный пузырь.

За стойкой сидела девушка лет двадцати двух. Голубое поло с чужого плеча, бейджик «Старший администратор Кристина», ногти длинные, наращённые, цвета сырого мяса. Она пила «три в одном» из пластикового стаканчика и стучала ногтями по клавиатуре, у которой не хватало половины клавиш и половины букв на оставшихся. Стук был громкий, как у дятла, который спешит.

— Записаны? — спросила Кристина, не поднимая головы.

— Лучше, — сказал я. — Мы по рекомендации

Ногти замерли на секунду. Потом снова застучали.

— Прием сегодня с одиннадцати. У врачей процедура.

У всех врачей разом?

— Какая?

— Процедура, — повторила она и посмотрела на меня так, что стало ясно: слово это в системе стоит без расшифровки. — Ждите, если хотите. Полис есть?

— У неё нет, — я кивнул на Фину. — Троюродная сестра из Сызрани, документы потеряла, восстанавливаем.

— Ага, — сказала Кристина и написала что-то в тетрадь. Не в компьютер, в тетрадь. — Тогда платно.

Я мысленно уже вычел из бюджета тысячи полторы, потом накинул ещё пятьсот на «сложный случай», потом махнул на это рукой. Денег хватало. Непривычно было именно это, что хватало.

Мы сели на диван. Дерматин под нами скрипнул и выпустил из шва воздух с таким звуком, что бабка у окна обернулась.

Народу было человек пять.

Ближе всех к нам сидел… наверное, слесарь. Спецовка в масле, руки чёрные, глаза красные. Он кашлял. Кашель был сухой и странный, с металлическим звоном, будто у мужика в бронхах пересыпаются подшипники, штук двадцать, и никак не найдут покоя. После каждого приступа он сплёвывал в пластиковый стаканчик, аккуратно, как в лабораторную пробирку, потом заглядывал внутрь. Хмурился. Прятал стаканчик в карман спецовки. Через минуту снова кашлял.

Я подумал, что если бы он сдавал этот стаканчик на анализ, то давно бы уже сдал. Но он его берёг. Копил, очевидно.

У окна сидела бабушка в драповом пальто, таком старом, что цвет из него ушёл ещё при Брежневе. В руках она держала направление. Направление было склеено скотчем из пяти разных клочков, и на каждом клочке был свой почерк. Бабка встала, доковыляла до слесаря и спросила тихо, со скрипом:

— Сынок, а кабинет сорок два дробь бис, это направо или сквозь стену?

— Направо, бабуль, — сказал слесарь между кашлями. — По коридору и направо.