Я прошёл в комнату. Паркет под носками был прохладный и гладкий, и скрипел. Не везде, а в определённых местах, как будто у квартиры был свой ритм. Я сделал пять шагов, и три из них отозвались, причём последний скрип прозвучал чуть позже, чем надо, как эхо.

И тут я почувствовал это. Будто смотрят в спину. От двери? Нет… И не от окна… Сверху. С потолка, из угла над окном, оттуда, где потрескалась лепнина.

Оно не было похоже на взгляд Пастуха, от которого Фина вжималась в дверь. И не желтый пульсирующий взгляд Шамхат. Скорее нечто тяжелое и душное, как воздух в кладовке, где сорок лет хранили зимние вещи.

Как будто кто-то очень старый и очень усталый поднял веки, посмотрел, кто пришёл.

Поясница зудела. Не сильно, не как перед аномалией. Как у человека, который зашёл в чужой кабинет, где на него молча смотрит начальник.

— Чувствуешь? — спросила Лера одними губами.

Я кивнул.

— Домовой, да? — спросил я тётю Иру уже вслух. — Он вот так…

— Он по-разному. — Она махнула рукой, в которой был телефон, и трещины на экране блеснули. — Я тебе сейчас расскажу, что знаю, а ты не делай такое лицо, потому что мне о нём рассказывали люди, которые таких вещей не выдумывают. Я навела справки. У меня знакомые есть, с вашей, Лерочка, кхм… стороны вопроса. Так вот. Оно не домовёнок Кузя, ты сразу забудь. Никаких мультиков. Это сталинка в Чернопрудово, здесь с сорок девятого года жили сначала инженеры с номенклатурой, потом заводчане, потом кто попало. Здесь были партсобрания на кухне, здесь делили комнаты через суд, здесь трое умерли в своих кроватях и один в ванне. И всё это, весь этот быт, он никуда не делся. Он осел. Как накипь в чайнике. Вот накипь и есть домовой. Понятно объясняю?

— Понятно, — сказал я. И действительно было понятно.

— Выглядит по-разному. Одна моя знакомая говорила, что видела его как шерстяной шар с глазами, укатился под диван. Другой видел кучу пыли, которая сама собой собралась в углу и из неё торчали газетные вырезки, «Правда» за семьдесят третий, что-то такое. Прежняя жиличка, до вашего Влада, говорила, что он — это скрип половиц и запах нафталина, и больше ничего. Просто иногда понимаешь, что в комнате не один. А хозяйка говорит, что когда она маленькая была, он смотрел на неё из-под лепнины. И походил на что-то круглое, зубастое и с рожками. Вот оттуда. — Тётя Ира ткнула пальцем в угол, в который я только что смотрел. — И ей не было страшно, а стыдно. Как будто она что-то не доделала.

Фина, которая стояла у книжной полки, медленно повернулась к углу и подняла голову. Долго смотрела. Потом снова повернулась к полке и начала выравнивать корешки книг по одной линии, двигая каждый на миллиметр.

— Незавершённые действия, — сказала Лера тихо.

— Чего? — тётя Ира обернулась.

— Психологический эффект. Незавершённые действия запоминаются лучше завершённых и давят на психику. Открытая дверца, недопитый чай, недосказанная фраза. Мозг их держит в фоне и не отпускает. Если домовой чем-то питается, то вот этим.

— Птичка, я не знаю, как это называется по-научному, но жильцы называли это «он доделает». Ты не доделал, значит, он доделает. И тебе не понравится, как он это сделает.

Она пошла на кухню, и мы потянулись за ней. Кухня действительно оказалась большая, с окном во двор, с плитой, советской, но чистой, с холодильником «Бирюса» и небольшим диванчиком у стены. Стол под клеёнкой. На столе ничего. Посуда в сушилке над раковиной, вся вымытая, перевёрнутая, ни одной тарелки в мойке. Сковородка на плите, пустая и сухая.

— Вот, смотри, — сказала тётя Ира. — Твой Влад правила понимал. Правило первое, от хозяйки: никогда не бросай мытьё посуды на половине. Замочил сковородку, домой пришёл и спать лёг, а сковородка в раковине отмокает. Утром просыпаешься, сковородка вымыта. А у тебя пальцы в мыле и ссадины на костяшках, потому что он домывал её твоими руками. Во сне. Жиличка до Влада так проснулась и в тот же день съехала, хотя у неё договор был до весны. Задаток не стала даже требовать.

— А если я вообще не мою посуду? Ем из коробок?

— Тогда коробки выноси сразу. Пустая коробка это тоже незаконченное. Он тебе её ночью в мусоропровод вынесет, причём вместе с содержимым, если ты не доел.

Я вспомнил, сколько у меня в подсобке стоит недоеденных дошираков. И впервые задумался, что домовой, возможно, не самый плохой сосед.

— Второе. — Тётя Ира открыла и тут же закрыла дверцу шкафчика над раковиной, как будто показывая. — Не оставляй открытыми ящики и дверцы. Шкафы, тумбочки, холодильник, ноутбук этот твой тоже, наверное, считается. Открытый зазор это приглашение. Он заходит внутрь и перебирает. Ничего не ворует, не думай, он не вор. Но ты утром откроешь ящик с носками, а они там разложены по цвету и по длине, и парные свёрнуты, и те, что без пары, лежат отдельно, с укором.

— Это звучит как бонус, а не как угроза.

— Денис, — сказала Лера.

— Что? Я серьёзно. У меня носки парные последний раз были в школе.

— Он не только носки, — продолжила тётя Ира. — Документы тоже перебирает. Фотографии и даже письма. И раскладывает их так, как считает нужным. Хозяйка в детстве открыла ящик бабушкиного стола, а там всё было разложено так, что получалась история, которую ей рассказывать не собирались. Про деда. Ей было девять.

Это уже не звучало как бонус. Я представил свой рюкзак, блокнот и чеки, и понял, что в этой квартире придётся закрывать за собой даже молнии.

— Третье правило главное. — Тётя Ира подняла палец в перчатке без пальцев. — Не ложись спать на середине мысли, разговора, спора. Особенно спора. Если ты, Денис, с Лерочкой здесь поругался на кухне…

— Мы не…

— … то либо доругайся до конца, до точки, чтобы оба замолчали и всё, либо формально помирись. Есть способ. Ставишь чайник, ждёшь, когда закипит, и говоришь «чайник вскипел». Вслух. Это как сигнал, что тема закрыта. Это ещё с коммунальных времён здесь так, когда соседи грызлись по полгода и надо было хоть как-то жить. Можно потом ещё друг друга ненавидеть, но формально помирились, он это принимает.

— А если не помириться?

— Тогда он воспримет атмосферу как гниль. Как будто в квартире что-то протухло. И вынесет. — Она сказала это совершенно спокойно. — Жилец до жилички до Влада, лет восемь назад, мужик, с женой поругался и спать лёг. Проснулся в пять утра на площадке. В январе. В трусах и одном носке. Дверь заперта изнутри. Жена внутри спит, ничего не слышала. Он потом месяц у матери жил и в квартиру только за вещами заходил, с понятыми.

Лера молча записала что-то в свой чёрный блокнот с серебряным замочком. Я не стал спрашивать что.

— И угощение, — закончила тётя Ира. — Я говорила про хлеб с солью, но уточняю, потому что это важно, а то у тебя лицо, что ты сейчас молока нальёшь. Лучше никакого молока, оно скиснуть может. Горбушку бородинского. Именно бородинского, не какого попало, он старой закалки, он пшеничный белый не уважает. Посыпать солью крупного помола, не экстра. На блюдце, на холодильник. И стопку водки, маленькую, пятьдесят грамм, но полную, до краёв. Не свою недопитую, не дай бог.

— Я не пью водку…

— … Недопитая стопка это объедки, это как плюнуть. Полную поставил, утром убрал, что осталось, вылил. Если он выпил, значит, доволен.

— Он пьёт?

— Денис, он советский. Конечно, он пьёт.

Фина в это время обошла кухню по периметру, поправила угол клеёнки на столе, подвинула солонку к центру, выровняла стулья. В финале она провела пальцем по подоконнику, посмотрела на палец и явно осталась недовольна.

Тётя Ира следила за ней с выражением, которое я уже видел на лицах аномальных клиентов, когда они смотрели на Фину. Прикидывание цены.

— Вот эта ваша немая, — сказала она, кивнув в сторону стажёра, — клад. Я вам серьёзно говорю. С её синдромом отличницы они с хозяином за двое суток либо друг друга изведут, выравнивая коврики до атома, либо станут лучшими подружками. Третьего не дано. Если она ему плинтуса промоет, настоящие, а не по верхам, он вам ещё и заначки выкатит.