Я лежал и слушал, как она дышит. Медленно, глубоко, вдох длинный, выдох ещё длиннее, и между ними была пауза секунды в две, когда грудная клетка замирала. Вот в эту паузу и надо было работать.

Подушка лежала за моей головой. Я подтянул её к боку, сложил в валик. Дождался вдоха. На вдохе рука Фины чуть-чуть, на полсантиметра, приподнимается. И вот в этот полсантиметра я вдвинул валик, сначала краешек, потом дальше, одновременно уходя из-под руки вниз, к ногам матраса, всем телом.

Она выдохнула. Рука опустилась на подушку. Фина причмокнула и уткнулась в валик носом.

Я лежал на самом краю матраса, дышал носом и не двигался ещё минуту. Никто не проснулся.

Потом я сполз. Не встал, а именно сполз на четвереньках, на холодный линолеум, в одних носках и трусах, и линолеум отдал в колени всю температуру декабрьского утра. Семь тридцать одна.

Джинсы валялись у двери, комком. Когда я их снял и зачем, память не сохранила. Скорее всего, в шесть двадцать восемь я ещё думал, что лягу «на пятнадцать минут», а ложиться на новый матрас в грязных джинсах после ночи с гематогеном и рассолом это преступление против двенадцати тысяч рублей.

Я натянул джинсы стоя, прыгая на одной ноге, застегнул. Жилетка висела на гвозде, надел. Бейджик перекосился, поправил. Худи осталось на матрасе, в кулаке у Леры, вместе с пледом. Ну и ладно.

Обернулся уже от двери. Три спящих человека… то есть два человека и кот. Фина лежит носом в подушку и держит её за «горло». Лера скрутилась вокруг моего худи и сопит с присвистом. Котя на её плече открыл один глаз, посмотрел на меня, как смотрят на подчинённого, который вышел с совещания «в туалет», и закрыл обратно.

Никто из троих не проснулся. Я это себе в резюме запишу, если когда-нибудь буду устраиваться в другую контору.

…В зале гудели холодильники, ровно, на городском токе, слава богу. Свет горел через одну лампу, я его так вчера оставил. С полки за кассой на меня уставилось бледное лицо с мешками под глазами.

— О, выполз, султан Веретейский, — сказал Толик. Голос из банки шёл с бульканьем, как всегда, но сегодня ещё и с хрипотцой, будто он там всю ночь курил. — А я думаю, чего притихли. Час лежу, слушаю, ни звука. Думал, всё, разобрали тебя бабы на сувениры. Как ночь, братуха? Нормально?

— Не было никакой ночи, — сказал я и полез под прилавок за тряпкой. — Мы спали.

— Ага. Спали. — Толик пошевелил бровями, укроп качнулся у его щеки. — Ты сам-то себя слышишь? Пару часов в подсобке с двумя девками и рассказывает мне про спали. Меня, Денчик, на мякине не проведёшь, я двадцать лет по подъездам, я всё видал. Слыш, а перчатки-то кружевные с Серёги снял? Он их в полёте потерял с концами, слетели, одна аж вон туда улетела, под холодильник.

Я посмотрел под холодильник. Там действительно лежала одна перчатка, белая, кружевная, сама по себе. Кажется, вчера я её не заметил.

Достал шваброй, брезгливо, двумя пальцами убрал под кассу в коробку с забытыми вещами. У нас в этой коробке уже лежали зажигалка в виде гранаты, кроссовок сорок шестого и что-то, похожее на зуб. И ещё много чего интересного. Перчатка вписалась как родная.

— Толик, слушай внимательно, — сказал я и повернул банку лицом к себе. — Сейчас без двух восемь. В восемь придёт Зина.

— Зина, — повторил он с уважением. — Твёрдая женщина. Скала. Помню, Денчик, помню. Стою на верхней полке за стекломоем, лицом в стену, и не булькаю. Совсем. До ночной смены. Вечером нальёшь.

— Чего налью?

— Пива. Чё как маленький, Денчик?

— Толик.

— Всё, всё, понял, братуха, молчу, я как рыба. — Он ещё секунду смотрел на меня и добавил тише: — Ты бы поел, а. Морда серая как асфальт. Девки они, конечно, дело хорошее, но тебя же не два, тебя один.

Я переставил его на верхнюю полку, за три бутылки стекломоя «Секунда», развернул лицом в стенку. Банка звякнула о полку и замолчала.

Кассу открыл, проверил лоток, всё сходилось, я сводил в шесть. Закрыл вопрос Директора, который про пыль на крупах со стеллажа, то есть просто провёл тряпкой по банкам с рисом. Пыли там не было и вчера, но Директору виднее, он же у нас эффективный манагер.

Накинул ценник на пирожки лицевой стороной к себе, чтобы буквы не торчали в зал. Мало ли, Зина вслух читает.

Семь пятьдесят восемь. Ключи звякнули за дверью, потом что-то тяжело вздохнуло, так вздыхает человек, у которого сумка на колёсиках и ступенька. Дверь открылась вместе с холодом.

Зинаида Петровна вошла в зал максимально эпично: сначала сумка на колёсиках, потом тапочки, потом фартук с надписью «ПРОДУКТЫ», потом всё остальное. Очки на цепочке качались на груди. Под мышкой торчал сканворд, свежий, ещё с газетным запахом. От неё пахло валидолом, мятным «Рондо» и трамваем.

— Здрасьте, — сказал я голосом человека, вернувшегося с фронта. — Зинаида Петровна, у нас ЧП.

Она поставила сумку у кассы и не спросила, какое. Просто ждала, доставая из кармана фартука ручку с погрызенным колпачком.

— Ночью был толчок. Подземный. Или типа того. Внизу трубы гудели, весь склад ходуном ходил, коробки со стеллажей полетели. Шахту грузовую заклинило намертво.

— Толчок… Опять на ТЭЦ слесаря пьяные вентиль уронили, — сказала Зина, даже не подняв глаз. Ручка щёлкнула. — В девяносто восьмом так же трясло, у меня в «Продуктах» на Первомайской сорок банок лечо с полки улетело. Списали на бой. Товар где?

— Товара нет. Поддон не поднялся. Молочки нет, хлеба нет, на полках то, что с вечера осталось. Тушёнка, крупа, сухари, чипсы.

Вот тут она замерла. С ручкой над сканвордом, с очками на носу, куда она их успела нацепить одним пальцем.

— В смысле хлеба нет?

— В прямом.

— А баба Маша в девять придёт за нарезным. Она сорок лет в девять приходит за нарезным. Мне ей что предлагать? «Принглс» с паприкой в суп накрошить? — Она сняла очки, посмотрела на меня уже без стекла. — А Шеф чего?

— Шеф в Телегу написал, что рельсы повело. Просил до семнадцати ноль-ноль не беспокоить, у них там полная автономка.

— Автономка. — Зина сказала это слово так, будто выплюнула косточку. — Ишь ты, барское какое. Сидит там у себя в офисе, кофий с пенкой лакает, задницу к кожаному стулу прижал и греет, а я тут стой перед народом с пустыми полками. В наши годы за такую автономку ОБХСС его бы за сорок минут автономизировал куда надо, без права переписки. Менеджеры хреновы. Два слова по-английски выучат, кипиай свой на лоб нацепят, а как хлеб в магазин привезти, так у них рельсы в узел завязались. Тьфу, срам один.

Она выдохнула, села на стул за кассой, и стул под ней привычно охнул.

— А это чё за малява?

Я проследил за её взглядом. Овощной холодильник, стеклянная дверь, на ней мой листок А4, распечатанный ночью на кассовом принтере и приклеенный скотчем. Тот самый, где я запрещаю слово на букву К.

— Какой ещё шар? Ты чё, студент, мухоморов на складе объелся?

— Это распоряжение головного офиса, — сказал я, поправляя бейджик. — Ребрендинг категории. До вечера слово на букву «К» в торговом зале произносить запрещено. Штраф прилетает автоматически по аудиоконтролю, у них там микрофоны в кассе.

Зина посмотрела на кассу. Касса молчала, хотя я почти ждал, что Терминал ради красоты пикнет.

— Да видала я их аудиоконтроль, — сказала она. — В гробу и в белых тапках. Мне до конца смены отсидеть и на автобус. — Она подумала и добавила: — Ну «шар» так «шар». Мне-то что. Хоть глобусом назови, лишь бы гнилой не был. — И, уже раскрывая сканворд: — Давай ключи и иди отсыпайся.

Я отдал ключи. Она сунула их в карман фартука не глядя.

— Только в подсобку не заходите пока, — сказал я. — Там… короче, я там барахло разложил. После склада. Всё завалено.

Зина подняла на меня глаза. Тяжёлые, усталые, глаза человека, который отработал сорок лет за прилавком и видел, как студенты «раскладывают барахло». Секунды две смотрела.

— Осподи, — сказала она и вернулась к сканворду. — Мне-то что. Не нужно мне чужое барахло.