— Садись, — сказала она Фине. — Рот открываем широко. Скажи «а-а-а».

Фина села на табурет и посмотрела на Тамару с интересом. Как кошка смотрит на телевизор, по которому показывают что-то непонятное, но красивое.

— Я же сказала, она не говорит, — начала Лера.

— Молчать. Тебя не касается. — Тамара даже не повернулась. — А ты, девочка, рот. Открывай широко.

Фина не шевелилась. Я представил себе, как она понимает команду «широко». Как её челюсти распахиваются на всю амплитуду. Как Тамара тянется туда с палочкой, а потом рефлекс, или не рефлекс, а просто неловкое движение, и клац…

Я зашёл Фине за спину. Положил руки ей на плечи, на оба «стальных троса» сразу, и наклонился к шапке, туда, где под трикотажем были наушники.

— Фина. Слушай сюда. Ротик открываем чуть-чуть. Как птичка, когда ей червяка дают. Вот столько, — я показал ей сбоку пальцами, большим и указательным, два сантиметра. — Больше не надо. И зубами не делаем ничего. Поняла?

Она чуть повернула голову, увидела мои пальцы и кивнула. Потом разжала губы. Ровно на два сантиметра, я проверил глазами. Ни миллиметра сверх. Если бы на кассе все стажёры так точно исполняли, я бы жил в другом мире.

— Это не широко, — сказала Тамара.

— У неё челюсть после травмы, — соврал я. — Не раскрывается. Три месяца на бульоне сидела.

— Штангистка на бульоне, — пробормотала Лера от двери. Но тихо, так чтобы Тамара не услышала.

Тамара посмотрела на нас обоих с выражением человека, которого всё это утро заставляют верить в ерунду. Но палочку взяла и просунула в щель между губ. Я почувствовал, как под моими ладонями Фина чуть напряглась. Не угрожающе, скорее с любопытством, как кот, которому в нос сунули незнакомую еду.

— Там сухо, — сказала Тамара. Лицо у неё стало озадаченное. Она покрутила палочкой, прошлась, судя по движению, по миндалинам. Вытащила.

Наконечник был белый. Такой же, как из пакета. Ни единого влажного волокна, ни капли. Будто его обмакнули в сухой песок и стряхнули.

— Вы ей воды не даёте, что ли?

— Кофе, — сказал я. — Два раза в день. С сахаром, как вы и посоветовали.

— Я пять минут назад советовала…

— Мы быстрые.

Она взяла вторую палочку. Снова сунула, снова поводила, на этот раз дольше и глубже. Фина сидела смирно.

Второй наконечник вышел таким же сухим.

Тут из приоткрытого рта Фины потянуло запахом. Я его знал, он бывает после грозы, когда асфальт ещё горячий, а воздух уже чистый до звона. Озон.

Я непроизвольно сжал пальцы на Фининых плечах.

Тамара тоже уловила. Повела носом, нахмурилась, отвела взгляд в сторону, туда, где над раковиной торчал пожелтевший от времени ионизатор воздуха с логотипом, которого уже лет десять как не существует.

— Кто его включил? — спросила она в пространство.

Никто его не включал. Я видел, что лампочка на нём не горела. Но ответить было некому. Лера изображала мебель, а я изображал заботливого брата, а Фина просто дышала.

Третья палочка. Тамара уже не церемонилась: сунула глубоко, подержала секунд пять, повернула. Фина моргнула. Один раз, медленно. Палочка вышла, и на самом кончике ваты темнело крошечное пятно. Влажное, почти прозрачное, но было.

— Есть, — сказала Тамара с таким облегчением, что я почти ей посочувствовал. Она ткнула палочку в пробирку, обломила по насечке, закрутила крышку. Пробирка ушла в штатив к остальным, красным, в ровный ряд. Фина проводила её взглядом и кивнула, довольная тем, что ряд не нарушен.

— Теперь соскоб. — Тамара достала что-то вроде маленького пластикового шпателя и предметное стекло. — Шею покажи. Шапку снимать не надо, сзади приподними.

Я выдохнул тихо, через нос. Если бы она сказала «снимай», у нас был бы совсем другой разговор. Но она сказала «приподними». Лера подошла, отогнула край шапки на затылке на пару сантиметров, не больше, так что шишки остались под трикотажем, а наружу вышла полоска белой кожи там, где волосы кончались и начиналось что-то другое.

Я этого места раньше вблизи не видел, стеснялся смотреть. Кожа там была не совсем кожа. Гладкая, слишком гладкая, с еле видным перламутровым отливом, как внутренняя сторона раковины. И на границе, ровно по линии, где должна была начинаться шишка, кожа шелушилась. Мелко, сухо, белыми чешуйками, похожими на то, что остаётся на тарелке, если долго грызть семечки.

Тамара провела шпателем. Чешуйки сошли легко, несколько штук, она смахнула их на стекло и накрыла вторым.

— Себорея, — сказала она. — Или грибок. Или вы её шампунем каким-то не тем моете. Я напишу «на микроскопию».

— «Шаума», — сказал я. — Ей нравится.

— Вот и мойте меньше.

Она закрыла лист, поставила галочку напротив мазка, другую напротив соскоба и, не глядя на нас, кивнула на дверь. На этот раз мы вышли так быстро, как позволяли приличия. Приличия позволяли почти бег.

Кабинет УЗИ был в конце коридора, за углом, где линолеум уже не стыковался с тем, что в начале, и шёл с перепадом сантиметра в полтора. Фина на этом перепаде остановилась и посмотрела вниз. Я взял её за локоть и повёл дальше, пока она не решила выровнять пол руками.

— Как ты это объяснишь? — спросила Лера, пока мы ждали, когда из кабинета выйдет предыдущий пациент. Там кто-то долго одевался, судя по звукам, и ругался сам с собой шёпотом.

— Что именно?

— УЗИ, Денис. Это картинка. На картинке будет видно всё, что у неё внутри. Это не пульс, который можно списать на штангу.

— Тогда давай сделаем так, чтобы было видно не всё.

— Как?

Я подумал. На самом деле я подумал уже минут десять назад, ещё в первом кабинете, когда понял, что УЗИ в листе назначений никуда не денется.

— У врача есть прейскурант. В прейскуранте есть «УЗИ органов брюшной полости, комплекс» и есть «УЗИ одной зоны». Одна зона дешевле. Я скажу, что мы платим за одну зону.

— И какую зону ты выберешь?

— Ту, что подальше от спины и от шапки. Низ. Правая подвздошная.

Лера подняла бровь.

— Ты знаешь, где подвздошная?

— Я грузчиком работал. Мне про неё хирург рассказывал, когда я на поддоне с кефиром в неё въехал.

Дверь открылась, вышел тот самый парень, которого кренило влево. Теперь, кажется, кренило чуть сильнее, он придерживался за косяк. Прошёл мимо нас, не поднимая глаз, и мы зашли.

Узист оказался мужиком лет пятидесяти пяти, в синей форме, с лысиной, которую он не прятал, и с очками на лбу. На столе стоял аппарат, старый, с толстым монитором, и бутылка геля с помпой. Он посмотрел на нас троих, потом в лист.

— Брюшная полость, комплекс. Ложимся, оголяем живот от груди до…

— Одна зона, — сказал я. — Правая подвздошная. У нас подозрение на аппендицит, терапевт сказал смотреть точечно.

— Терапевт написал комплекс.

— А мы платим за зону. Вот прейскурант, вон он у вас на стене висит, там разница восемьсот рублей. Мы не настолько богаты, чтобы смотреть ей печень из любопытства.

Лера рядом издала звук, который могла бы издать и от неловкости, и от восхищения. Я предпочёл второе.

Узист посмотрел на меня поверх очков, которые для этого пришлось опустить со лба на нос.

— Молодой человек. Если у неё аппендицит, то её надо не ко мне, а на стол.

— Вот вы и посмотрите, надо или нет. Одну зону.

Он вздохнул. Так вздыхают люди, которые уже сорок раз за день объясняли одно и то же и решили больше не тратиться.

— Ладно. Ложись, девочка. Толстовку задери до пупка, не выше, штаны чуть приспусти. Справа.

Фина легла на кушетку. Лера аккуратно, сама, задрала ей край толстовки ровно до пупка. Я встал в ногах кушетки. Спина Фины была прижата к клеёнке, но мало ли.

Врач выдавил гель на датчик. Гель был прозрачный, голубоватый, он подышал на него по привычке, хотя так не греют, и приложил датчик к Фининому животу.

На мониторе возникла серая муть. Обычная, я такую видел, когда мамка меня в детстве водила смотреть почки. Муть колыхнулась, пошла волнами, и там, где должно было проступить что-то похожее на кишку, на мышцу, на хоть что-нибудь, экран почернел. Не весь. Полосой, снизу вверх, в форме датчика. Чёрная тень с рваными краями, а вокруг неё серая рябь, как помехи на старом телевизоре.