— Ну-ка, — сказал врач и надавил сильнее.

Гель меня интересовал больше, чем экран. Он лежал на Фининой коже горкой, и его края начали мутнеть. Становиться белёсыми, как лёд на луже, когда на неё дохнуло с севера. Врач возил датчиком, и гель под ним скрипел. Не хлюпал, как положено, а именно скрипел, тонко, по-зимнему.

— Что за чёрт, — сказал врач. Он поднял датчик, вытер салфеткой, выдавил новую порцию геля, приложил. Тот же результат, только тень на экране стала чуть шире. Будто за эти секунды под кожей что-то повернулось и подставило бок. Я вспомнил «удар из подвала» и промолчал.

Врач повозил ещё, сместился ниже, к паху, ближе к бедру. Там, на самом краю, на границе чёрной тени, на долю секунды проступило нечто. Я не успел рассмотреть. Что-то длинное, волокнистое, перевитое, уходящее вглубь под углом, как ствол, как канат. Мелькнуло и ушло в черноту, когда врач сдвинул датчик на миллиметр.

Словно глубоководная рыба, которую ныряльщик случайно спугнул лучом фонаря.

— Это не датчик, — пробормотал он себе под нос, посмотрел на штекер, подёргал. — Датчик нормальный. У того парня всё видно было, печень как на картинке.

Фина лежала и смотрела в потолок. На потолке висела лампа, одна из четырёх люминесцентных трубок в ней моргала, и я видел, как Фина следит за миганием, пытаясь уловить ритм. Ритма не было. Её это, похоже, беспокоило больше, чем датчик.

Врач сдался. Он убрал датчик, убрал с лица то, что было похоже на недоумение, и надел то, что у таких людей служит заменой: раздражение.

— Метеоризм, — заявил он. — Тяжелейший. Газы в кишечнике экранируют весь сигнал, за ними вообще ничего не видно, одна тень. Пишу: визуализация затруднена из-за выраженного пневматоза. — Он застучал на клавиатуре, глядя в монитор, а не на нас. — Аппендикс не визуализирован. Что хотите, то и думайте.

— То есть аппендицита нет? — уточнила Лера.

— То есть я его не вижу. Там кирпичная стена из газов. — Он повернулся к Фине, которая всё ещё лежала и считала мигания. — Барышня. Диету надо соблюдать. Чем вас кормят вообще, чтобы так раздувало? Горох с квасом?

И тут случилось то, чего я не ждал. Фина повернула голову, посмотрела на врача и покраснела.

Не вся. Два пятна на скулах, бледно-розовые, как разведённая акварель. На её белом лице они были видны за километр. Она покраснела, опустила глаза и подтянула толстовку обратно на живот, не дожидаясь Леры. Сама.

Я стоял и смотрел на это. За всё время, что она у меня работала, она раздевалась посреди зала, стояла голая перед Толиком в банке, выжимала тряпку в ведро на глазах у покупателей. И ни разу, ни одной сотой доли смущения. А тут мужик в очках сказал ей про газы, и у неё покраснели скулы.

Лера тоже видела. Она на секунду замерла с салфеткой в руке, потом очень ровным голосом сказала:

— Спортивное питание. Протеин на гороховой основе, она веганка. Тренер говорит, это нормально, адаптация.

— Адаптация к гороху, — сказал врач. — Триста лет человечество к нему адаптируется.

— Она ещё молодая, — вставил я. — Не все триста отработала.

Он фыркнул, что для него, видимо, означало смех, вытащил из принтера листок с заключением и протянул его мне.

— Зона одна, как просили. Оплата на ресепшене.

Фина слезла с кушетки. Гель на животе уже превратился в белую корку, и Лера стирала её салфеткой, пока корка не раскрошилась и не осыпалась на пол мелкими хлопьями. Фина посмотрела на хлопья, посмотрела на меня. Я помотал головой: не надо. Она вздохнула, по-настоящему печально, и по дороге к двери поправила бутылку с гелем так, чтобы помпа смотрела строго на врача.

В коридоре я остановился у окна, за которым капало с козырька, и посмотрел на заключение. «Пневматоз выраженный. Визуализация затруднена. Рекомендована диета, повторное исследование после подготовки». Ничего страшного. Ничего такого, за чем приезжают люди в белых костюмах с шлангами.

— Она покраснела, — сказала Лера.

— Я видел.

— Денис, она покраснела. Ты понимаешь, что это?

— Понимаю. Это значит, что ей не всё равно, что про неё думают. Хотя бы про газы.

— Мне кажется, она возвращается. По чуть-чуть.

Я ничего не ответил, потому что в этот момент сам не знал, радоваться или нет. Чем больше она возвращалась, тем больше понимала. А чем больше понимала, тем больнее ей будет узнать, что с ней сделали…

Я сунул заключение в карман, к бланку Тамары и холодной пробирке, и мы пошли на ресепшен.

Кристина сидела за стойкой с тем же видом, что и утром: будто её сюда посадили за провинность и обещали выпустить через год. Терминал оплаты перед ней уже не мигал ошибкой.

Она взяла наши бланки, застучала по клавиатуре и распечатала чек.

Я прочитал его сверху вниз. Консультация терапевта, тысяча восемьсот. Забор крови, четыреста пятьдесят, не вычеркнуто. Мазок из зева на микрофлору, шестьсот пятьдесят. Соскоб эпителия, микроскопия, семьсот. УЗИ, одна зона, девятьсот. И ниже, отдельной строкой: функциональная диагностика, попытка, триста пятьдесят.

— Что это? — я ткнул пальцем в последнюю строчку.

— Тонометрия с расширенным протоколом. У вас в карте отмечено, что использовались два прибора.

— Один из них сломался об неё.

— Прибор был использован. Вот и указано: попытка.

— А если бы она об него сломалась, вы бы ей что-нибудь заплатили?

Кристина посмотрела на меня глазами человека, который очень давно не слышал ничего смешного и уже разучился реагировать.

— Так, терапевта вы уже оплатили… За остальное три тысячи пятьдесят. Карта или наличные?

Я почувствовал, как внутри меня жабо-бухгалтер встал с пола, подошёл к стойке, посмотрел на цифру и молча вернулся обратно.

Пять двести пятьдесят в итоге за всё. Это была почти одна ночь. Спокойная ночь, когда приходит два упыря за водкой и один работяга за сигаретами, и ты сидишь до утра с чаем и считаешь, что легко отделался. Не прибыльная, но тихая. И вот эта ночь ушла на то, чтобы узнать, что у моей стажёрки газы, себорея и брадикардия штангистки.

Я приложил карту. Терминал подумал, пискнул, сожрал.

— Результаты мазка и соскоба через два рабочих дня, — сказала Кристина. — Придёт смс. Или заберёте лично.

Два дня. Я представил себе лаборанта, который достаёт из центрифуги Финину пробирку. Что он там увидит под микроскопом? Что они напишут в графе «флора»? Сколько секунд пройдёт между «что за фигня» и звонком куда-нибудь наверх? Я очень надеялся, что лаборант устал, что центрифуга старая, что они напишут «ошибка пробоподготовки, пересдать» и не станут разбираться. Люди обычно не хотят разбираться. На этом держится половина моей жизни.

Фина стояла у стойки и выравнивала стопку визиток. Стопка и так была ровная, но она нашла одну, торчащую на миллиметр, и вдавила на место.

Лера наклонилась ко мне. От неё пахло полынью и мокрой кожанкой, и говорила она так тихо, что Кристина за стойкой даже не повернула голову.

— Пять тысяч за то, чтобы узнать, что мы и так знали.

— Пять двести пятьдесят.

— И ещё эта Кристина по телефону сказала «он в подвале». Заколоченном.

— Угу, я тоже слышал. Заколоченный значит заколоченный. Я не для того отдал пять штук, чтобы ещё и доски отдирать.

Она чуть повернула голову, и я увидел, что кулон у неё на шее подёрнулся инеем. Тонкой, едва заметной сединой на чёрном камне.

— Пробирку ты зачем в кармане носишь? — уточнила она.

— Фина положила.

— До конца жизни будешь носить?

— Не знаю. Пока не надоест.

Я посмотрел на Фину. Она закончила с визитками и теперь смотрела на дверь в конце холла, ту, с табличкой «Служебное», за которой, судя по лестнице, уходящей вниз, и был подвал. Смотрела спокойно, без выражения, как смотрят на место, где когда-то что-то лежало, а теперь нет.

— У тебя в ручке есть гвоздодёр? — спросила Лера.

— Нет. Есть мини-пила, кусачки, стеклобой и свисток.

— Ну, — она пожала плечами, — свисток пригодится. А доски отдерёт Фина, у неё руки есть.