И всё. После «сочиться» ручка съехала вниз, длинной чертой, до самого низа бланка, и порвала бумагу, я видел заусенец на разрыве.

Человек не дописал. Куда он делся, я не знал. Может, его позвали в кабинет. Может, ему позвонили. Может, он вышел покурить и зайдёт через минуту, сядет и дописал бы, если бы бланк не был порван.

А может, я просто накрутил себя. После ночных смен это как насморк, ничего не видишь и всё замечаешь.

Ладно, хватит.

Слева, за кулером, был коридор в кабинеты, короткий, три двери с одной стороны и две с другой. Номер шесть, ближайшая, «Процедурный / Забор биоматериала». Дверь была приоткрыта сантиметра на два. Не распахнута, не закрыта, ровно на столько, чтобы в щель было видно кусок кабинета и слышно, как там что-то капает.

Кап. Пауза. Кап.

Я вытянул шею. Штатив для капельницы, на нём пакет, полупустой, физраствор или что-то такое же прозрачное. Трубка спускается вниз. Кресло под штативом, из тех, с широкими подлокотниками. Кресло пустое. На подлокотнике жгут, резиновый, затянутый в узел, как затягивают на руке, только руки внутри не было. На лотке рядом лежала игла. Не воткнутая, просто лежала, и из неё в лоток размеренно вытекало по капле, и звук был именно оттуда.

Ни медсестры. Ни пациента. Просто система, которая работает вхолостую и стравливает физраствор в пустоту, потому что никто её не выключил.

Я отвернулся и решил в эту сторону больше не смотреть. Есть такие вещи, которые от рассматривания не становятся понятнее, а только хуже.

У меня на складе в ларьке был лифт с сеткой и голос из шахты, который просил отпереть засов. Я его тоже не рассматривал. Это, если хотите, тоже профессиональное.

— Ты чего дёргаешься, — сказала Лера, не поворачивая головы.

— Не дёргаюсь.

— У тебя на лице всё написано. Кабинет?

— Капает.

— Слышу. — Она помолчала. — Не смотри туда.

— Уже не смотрю.

— Молодец.

Телефон зазвонил, Кристина взяла трубку, сказала «нет, лаборантка на обеде» и положила. Было девять пятьдесят. На какой обед в это время ходит лаборантка, я не спросил.

Слесарь встал, сказал «на укольчик» в пространство и ушёл в коридор, в дверь номер четыре, дальнюю. Бабка вроде тоже собралась встать, но передумала и опять села. Мамаша качала коляску. Курьер смотрел на морковь.

Когда стукнуло одиннадцать, Кристина подняла глаза и посмотрела на нас с таким видом, будто вспомнила, что мы тут есть.

— Ну, чего сидим. Кто по Сызрани, подходите, оформлять буду.

Я встал. Лера встала за мной, шагнула чуть в сторону, чтобы видеть и стойку, и коридор, это у неё тоже на автомате. Фина осталась сидеть и мурлыкать. Я подошёл к стойке, облокотился, наклонился и сказал негромко, почти в ногти:

— Нам к доктору Штерну. Рентгенолог. Нам сказали передать, что мы от Сергуньки из «Полночи».

Кристина не подняла глаз от монитора.

— Мужчина, вы бредите?

— Мне говорили, тут такой работает.

Теперь она посмотрела. Не на меня, а сквозь меня, как смотрят на человека, который перепутал этаж.

— Не работает тут такого. И, кажется, никогда не работало.

— Да как так? — я не поверил тому, что услышал.

Она опустила глаза на тетрадку. Полистала. Подняла на меня взгляд, и что-то в её лице на секунду дрогнуло, не испуг, а как бывает, когда ищешь в кармане ключи, которые точно туда положил. Потом лицо собралось обратно.

— У нас терапевт Сидоренко. Невролог по записи. Гинеколог со среды. Всё. Рентгена у нас отродясь не было. Для рентгена подвал нужен, а подвал у нас заколочен с позапрошлого года, там СЭС плесень какую-то нашла. Чёрную. Никаких Штернов.

— Может, он во вторую смену. Ночью.

Кристина щёлкнула жвачкой, громко, смачно, как затвором.

— Ночью у нас сторож Палыч и сигнализация. Палыч не Штерн, я вам гарантирую, он даже не доктор. Будете терапевта оформлять или мне полицию вызвать? У нас тут промзона, наркоманов быстро выпроваживают. Прямо очень быстро.

Я выпрямился. Лера стояла в полушаге и смотрела на Кристину так, как смотрит на верхние углы: спокойно, оценивающе, с готовностью схватить меня за рукав.

Это как выходит. Маяк на шее у Сергуньки всю ночь диктовал адрес этой клиники и фамилию Штерн. Циклично, с одинаковой интонацией, как автоответчик. И либо у маяка устаревшая прошивка, и Штерн отсюда съехал ещё до плесени.

Либо Штерн, не знаю, и есть та плесень, в подвале, за заколоченной дверью, и СЭС его нашла и не поняла, что нашла. Либо «Штерн» вообще не фамилия. Правило, позывной, что-то, что работает после закрытия, когда Палыч спит и сигнализация мигает. И дневная смена про это ни сном ни духом, а спросишь, и у девочки с ногтями на секунду плывёт лицо.

Ни один вариант мне не нравился.

— Тогда терапевта, — сказал я.

— Я так и думала, — сказала Кристина. — Сестра, говорите? Из Сызрани?

— Из деревни под Сызранью, — вступила Лера. — Приехала на заработки, устроилась на стройку. Упала, головой ударилась. Память отшибло и речь, третью неделю молчит.

— Молчит, — повторила Кристина и посмотрела на Фину.

Фина мурлыкала и смотрела на выровненную стопку буклетов с тихой нежностью.

— Мычит немного, — сказал я. — Это ничего.

— А наушники? Ей тут анализы сдавать, врач слушать будет.

— Наушники снимать нельзя. — Лера сказала это с такой скучной интонацией, как читают инструкцию. — Посттравматическая гиперакузия. От громких звуков начинаются судороги. Мы один раз сняли в маршрутке, и водитель до сих пор, наверное, лечится.

Кристина некоторое время смотрела на Леру. Потом на Фину. Потом на меня, дольше всех.

— И шапку нельзя?

— Шапку можно, — сказал я. — Но не нужно.

— Ясно, — сказала Кристина и поставила стаканчик. — Ладно. Мне не платят за то, чтобы я понимала. Мне платят за то, чтобы вбивала.

И начала вбивать.

Ногти застучали по разбитой клавиатуре. У неё это выходило удивительно быстро для ногтей такой длины, я даже засмотрелся, как она бьёт подушечками, а не когтями, наловчилась. Экран монитора был повёрнут так, чтобы мне не было видно, но она озвучивала вслух. Наверное, ей так нравилось.

— Первичный приём врача общей практики. Две двести.

Внутри меня что-то сжалось. Жабо-бухгалтер, тот самый, который сидит у меня под рёбрами и ведёт учёт. Он услышал цифру и вздрогнул.

— Забор биоматериала из вены. Одноразовая вакуумная система. Четыреста пятьдесят.

Четыреста пятьдесят за то, чтобы воткнуть иголку. У меня в ларьке мультитул с иголкой за семьсот, но там девятнадцать функций.

— Срочный клинический анализ крови, экспресс, два часа. Тысяча восемьсот.

Жабо-бухгалтер лёг на бок.

— ЭЭГ с расшифровкой. Тысяча пятьсот. Это если снимет шапку. Если не снимет, тогда без ЭЭГ, электроды на шапку не клеятся.

— Снимет, — сказал я, не думая, и Лера покосилась.

— Бахилы. — Кристина замерла над клавиатурой. Подумала. — Бахилы у нас бесплатно. Ладно уж.

Итого пять тысяч девятьсот пятьдесят. Я посчитал раньше, чем она нажала кнопку, это у меня быстрее, чем у кассы. Пять девятьсот пятьдесят. Округляй до шести.

Шесть тысяч. Это, для понимания, полторы спокойные ночи. Это сто двадцать пачек чипсов, проданных пьяным работягам по пятьдесят рублей сверху. Это тридцать энергетиков после полуночи с наценкой. Это, если совсем честно, одна премиальная Швабра… то есть Фина, которая три ночи назад держала стеллаж одной рукой и спасла мне товара на сумму, за которую можно всю эту клинику обклеить анализами по три раза.

Я подумал, можно ли это провести как производственные расходы. Директор удавится. Я представил его сообщение в Телеге, коротенькое, без смайлов: «Кротов, что за шесть тысяч на медицину».

А если оформить как ремонт инвентаря? Инвентарь № 0002, техобслуживание, диагностика. Терминал в ларьке любит формулировки. Он может проглотить. Может и не проглотить и выписать мне ещё пять сверху за попытку умничать.

Но умничать мне нельзя после трёх ночи, а до трёх, кажется, можно.