— Ректорат останется. — Лера сказала это с такой уверенностью, что я поверил. — Ректорат везде остаётся. Ты хоть весь город снеси, ректорат из-под руин вылезет и скажет, что у тебя долг по физре.

— У меня и правда долг по физре.

— Ну вот.

Слесарь закашлялся особенно долго, звон был такой, что курьер отвернулся от телевизора. Слесарь сплюнул, заглянул, посмотрел в стаканчик долго, дольше обычного. Потом убрал.

— А суббота? — Лера сказала это в сторону, в кулер, где пузырь так и висел на месте.

— Что суббота.

— Ты помнишь про субботу.

Я помнил. Она позвала меня к себе домой с таким лицом, будто это медицинская процедура. А я теперь гадай, что там за правда, которую нельзя словами. То ли у неё в квартире портал, то ли коллекция черепов, то ли родители.

И поди пойми, что страшнее.

— Помню, — сказал я. — Мне надеть что-нибудь?

— Ты и так одетый ходишь, вроде.

— В смысле приличное. Я в приличном магазине купил, ты сама велела.

— Надень приличное. — Она покрутила кольцо. — И не бери Котю.

— Почему это?

— Потому что он мне на колени залезет и я не смогу тебе ничего показать.

Я решил не уточнять.

Пока мы обсуждали кота, Фина снова исчезла.

То есть не исчезла, сидела рядом. Просто перестала быть на диване. Я повернул голову и увидел её на корточках у ряда пластиковых стульев. Четвёртый стул был выдвинут вперёд сантиметров на пять. Кто-то, видимо, задел.

Фина не вставала, не трогала руками, она просто поставила ногу на его ножку и медленно, беззвучно, миллиметр за миллиметром задвигала стул обратно в линию. Лицо у неё было сосредоточенное и умиротворённое, как у человека, который наконец делает что-то правильное.

— Она вообще слышала, что я ей сказала? — спросила Лера.

— Может, из-за наушников не разобрала.

Стул встал в линию. Фина осмотрела ряд, присев на уровень сидений, как бильярдист, который проверяет кий. Кивнула. Вернулась на диван и сложила руки на коленях.

Кристина смотрела на неё с открытым ртом.

Телефон зазвонил, Кристина вздрогнула и взяла трубку.

— «Био-Тест». Да. С сегодняшнего дня круглосуточно, да. Кто сказал? Мне сказали. Я не знаю кто, мне на почту пришло. Нет, ночью я не работаю. Кто работает ночью? — Пауза. Долгая. — Я не знаю, кто ночью работает.

Она положила трубку и посмотрела на неё так, как смотрят на таракана, который сейчас никуда не убежит, но может. Потом помотала головой, словно стряхивая наваждение и вернулась к клавиатуре.

Слесарь встал. Прошёл к столику и взял из стопки буклет «Проверь щитовидку!». Стопка была из пяти брошюр, ровная, уголок к уголку. Я это видел, потому что Фина на неё поглядывала с самого начала, и я невольно тоже.

Слесарь взял верхний, стопка стала из четырёх, и он сел на место и начал читать, кашляя.

Фина замерла.

Я знаю это её состояние. Так она смотрела на пятно на полу в первую ночь, когда я показал ей восьмёрку и сказал, что третий квадрат надо домыть. У неё что-то внутри зацикливается. Не тревога, тревоги у неё нет. Просто задача висит незакрытой, и ей от этого физически некуда себя деть.

Она посмотрела на стопку. На слесаря. На стопку. На меня.

— Нет, — сказал я и показал ладонь.

Она посмотрела на Леру.

— Нет, — сказала Лера.

Фина сложила руки на коленях. Прошло тридцать секунд, я засёк по хронографу. Пальцы у неё начали шевелиться, как у пианиста, который слышит музыку оркестра и не может дотянуться до клавиш.

Слесарь перевернул страницу буклета. Стопка из четырёх стояла криво, потому что он, забирая, задел верхнюю.

Фина издала звук. Тихий, горловой, такое короткое «м».

Лера посмотрела на меня. Я на неё.

— Ладно, — сказал я и наклонился к наушнику, хотя это было бесполезно. — Иди. Ровняй.

— Только стены плечами не выноси, — добавила Лера, и снова Фина не услышала, но всё поняла, потому что мы оба махнули руками одинаково, и это уже был язык.

Она встала так, как будто её отпустили с уроков.

Первым делом стопка. Она подошла к столику, сдвинула четыре брошюры в идеальный параллелепипед, отступила, посмотрела, сдвинула на миллиметр ещё. Потом покосилась на слесаря. Тот дочитал буклет, хмыкнул, встал и положил его на стопку сверху, криво. Фина дождалась, пока он сядет, и выровняла пятый.

Затем стулья. Все семь, по очереди, руками. Она вела ладонью по спинкам и чуть подвигала каждый, а потом присела и смотрела вдоль ряда.

Затем стенд. Две рамки из шести стояли не по горизонту, я бы не заметил ни за что. Она заметила.

Затем календарь на стойке. Кристина смотрела, как ледяные пальцы с двух сторон берут её настольный календарь и ставят ровно по краю стойки, и не сказала ничего. Только медленно опустила стаканчик.

Затем коврик у входа. Фина присела, потянула за угол, коврик лёг параллельно двери. Мамаша с коляской отодвинула ногу и сказала: «Тихо, спит». Фина не услышала, но всё равно, кажется, стала двигаться ещё тише.

Мы с Лерой переглянулись.

— Чего это на неё нашло? — шепнула альтушка.

— Не знаю, — ответил я. — Она, конечно, любила порядок в Магазе наводить… но такой перфекционизм… Что-то новенькое.

Бабка подошла к ней и спросила про сорок два дробь бис. Фина посмотрела на неё внимательно, на направление, склеенное скотчем, на пять клочков. Потом взяла направление из рук бабки, разгладила его на стойке ладонью, прижала скотч, где отходил, и вернула.

Бабка посмотрела на направление, ровное и гладкое. Она моргнула, сказала «спасибо, деточка» и села у окна.

Забегая вперед, с этого момента бабка больше ни разу не встала.

Курьер снова посмотрел на пустое запястье.

— Она у вас, — сказала Кристина наконец, и голос у неё был непривычно тихий для человека, который так стучит по клавиатуре, — она у вас чего, вот это вот… всегда?

— Всегда, — сказал я.

— Может, к нам? Мы уборщицу ищем. Пятнадцать тысяч, полдня.

— Она на балансе, — сказал я. — Инвентарь. Не продаётся.

Кристина открыла рот, закрыла и вернулась к клавиатуре. Ногти застучали, но медленнее.

Фина обошла зал ещё раз. Всё стояло правильно. Она остановилась посреди зала, огляделась, и лицо у неё стало такое, какое я видел у неё, когда Котя ложился на спину и подставлял живот. Тихое счастье без причины. Она вернулась на диван, села между нами, ровно посередине, и сложила руки на коленях.

Лера посмотрела вверх, в угол над дверью главврача. Я тоже посмотрел. Краска чешуйками, батарея снизу.

— Нормально? — спросил я.

— Нормально, — сказала Лера.

Слесарь кашлянул, звякнуло. Телефон зазвонил. Кристина сняла трубку и сказала «Био-Тест» голосом человека, который уже ничему не удивится, хотя это, конечно, было неправдой.

Я посмотрел на часы. Девять сорок одна.

Пока мы ждали, Фина обошла зал по кругу ещё два раза, потрогала последнюю рамку, посмотрела на неё сбоку и вернулась на диван. Села, сложила руки на коленях, выдохнула и замурлыкала свою любимую босса-нову. Она была довольна так, как я не бывал доволен, кажется, никогда.

Кристина снова застучала по клавиатуре, но тише. Слесарь кашлянул и на этот раз не полез за стаканчиком. Бабка сидела у окна и разглаживала ровное направление, как гладят кошку. Телевизор без звука показывал, как повар нарезает морковь соломкой.

Я сидел и смотрел. Это профессиональное. Когда в три ночи в ларьке тихо, ты не расслабляешься, ты начинаешь считать банки на полке и искать, какой не хватает. Здесь банок не было, зато был зал, и я пересчитывал его.

Диван. Стулья, теперь ровные. Кулер с пузырём. Столик у входа, где коробка с бахилами и планшет с зажимом, для анкет. На планшете лежал бланк. Согласие на обработку персональных данных, стандартная бумажка, я таких подписал десяток, устраиваясь на подработки.

Кто-то её начал заполнять. Фамилию я не разобрал, почерк крупный, старательный, как у человека, который редко пишет ручкой. Адрес: Северных Ткачей, дом, корпус, всё чётко, с буквой корпуса. Телефон. Потом графа «Хронические заболевания, жалобы» и в ней: «После ночной смены в цеху № 3 из десен начало сочиться».