Фина замерла. Мурлыканье оборвалось на середине такта. Голова чуть повернулась в сторону женщины. Ноздри раздулись. Медленно, широко. Потом ещё раз.

И пальцы, которые лежали на дерматине рядом с моим бедром, впились в диван.

Дерматин лопнул по шву. Сухо, коротко, как рвётся бумажный пакет, и из-под него полез жёлтый поролон.

Фина просто сжала обивку и держала, и я видел, как под ногтями у неё скрипит и тянется искусственная кожа. Дальше будет фанера, а потом металл каркаса, а потом ей это надоест.

Женщина с платком шла дальше, ничего не заметив. До двери процедурного ей оставалось шага четыре.

Я положил ладонь поверх её пальцев. Сверху, накрыл всей кистью, так, как накрывают кота, когда он собрался прыгнуть. Пальцы под ладонью были ледяные, твёрдые, как арматура, и совершенно неподвижные.

— Фина, — сказал я, не наклоняясь к наушнику, просто в лицо, чтобы она видела губы. — Фина. Смотри на меня.

Она не смотрела. Ноздри раздувались.

Я поймал её взгляд ладонью. Буквально: провёл другой рукой перед её глазами, снизу вверх, потом ткнул себя в переносицу. Глаза дёрнулись. Переехали с коридора на меня. Голубые, ясные, но за ними что-то стояло и ждало, как стоит за стеклом вода в аквариуме.

— Вон та картина, — сказал я и кивнул на стену напротив.

Там висела репродукция. Какая-то берёзовая роща в пластиковой рамке, стандарт медучреждений всей страны. Висела она криво. Не сильно, градусов на пять, левый угол ниже правого. Я это заметил, когда мы вошли, и ещё тогда подумал, что Фине это не понравится.

— Криво висит, — сказал я. — Видишь? Иди поправь.

Фина посмотрела на картину. Пальцы под моей ладонью разжались, дерматин отпустили, и она встала. Просто встала, пересекла коридор в два шага, взялась за рамку обеими руками и выровняла её. Отошла на шаг, проверила. Подошла, чуть довернула. Отошла. Наклонила голову.

Женщина с платком в этот момент открыла дверь процедурного и исчезла за ней. Запах пошёл на убыль, как отлив.

Парень в капюшоне смотрел на Фину.

— А чего она, — сказал он, — руками? Без уровня?

— У неё уровень в голове, — сказал я.

— Воу… Чётко.

Лера стояла у стены и крутила кольцо на пальце. Она смотрела не на Фину, а на диван, на лопнувший шов, из которого торчал поролон.

— Денис, — сказала она тихо.

— Да.

— Она среагировала на запах. Ладан и мирра.

— Не так жестко как на букву «к», но среагировала, — согласился я. — Значит, у нас теперь два триггера. Один на «к» и один на кадило.

Фина отошла от картины, ещё раз оценила, осталась довольна и вернулась на диван. Села на то же место. Посмотрела на разодранный шов, увидела поролон и с озабоченным видом принялась заталкивать его обратно пальцем, аккуратно, как заправляют одеяло. Потом подняла на меня глаза и вопросительно наклонила голову.

— Ничего страшного, — сказал я ей. — Вестибулярка.

Она кивнула и замурлыкала.

Дверь второго кабинета не открывалась. За ней кто-то кашлял, сухо, часто, и мне казалось, что я слышу, как под дверью, по линолеуму цвета печени, тянется тонкая белая пыль.

Дверь второго кабинета открылась минут через десять. Мужик с банкой вышел, оставив за собой белый след на линолеуме, как мелом по школьному полу, и ушёл к лестнице, кашляя в кулак. Парень в капюшоне встал, накренился и стукнулся о дверной косяк. Кое-как выровнялся и втянулся внутрь. Оттуда почти сразу донеслось: «Ничего страшного, вестибулярка», и через семь минут он вышел с направлением и тем же наклоном.

— Наша очередь, — сказал я и поднялся.

Фина встала следом. Лера оттолкнулась от стены, глянула в верхний угол над дверью, потом коротко на меня и кивнула.

…Терапевт Сидоренко оказалась женщиной лет пятидесяти пяти, с короткой седой стрижкой и очками, сдвинутыми на лоб. Она сидела за столом, заваленным бланками, и смотрела в монитор с той степенью усталости, когда человек уже не ждёт от экрана ничего хорошего. Но продолжает смотреть, потому что так положено. Под столом стоял обогреватель, и от него пахло палёной пылью.

— Кто пациент? — спросила она, не поворачиваясь.

— Она, — сказал я и слегка подтолкнул Фину вперёд.

Фина шагнула, остановилась посередине кабинета и уставилась на стол.

Я не сразу понял, куда именно. Потом увидел. На краю стола стоял пластиковый штатив, а в штативе ряд пробирок, пустых, с цветными крышками. Девять красных. И одна зелёная, вторая справа, посреди красного ряда, как выбитый зуб.

Фина смотрела на зелёную крышку так, как Котя смотрит на муху под потолком. Голова чуть вбок, тело неподвижно, только зрачки двигаются. Наушники, шапка, огромная толстовка, и под всем этим взгляд, прибитый к одной точке.

— Садитесь, — сказала Сидоренко. — Что беспокоит?

Я открыл рот, но Лера успела раньше.

— Посттравматическая склеродермия, — сказала она ровным голосом, как читают вслух список покупок. — На фоне атипичной вегетативной дисфункции. Черепно-мозговая, три недели назад, стройка, упала с высоты второго этажа на плиту. После травмы мутизм, гиперакузия, судорожная готовность. Наушники снимать нельзя, акустический шок провоцирует эпилептоидный приступ. Мы один раз попробовали, я вам не советую.

Я в шоке посмотрел на Леру. Хрена она… Когда альтушка успела эту речь отрепетировать?

Сидоренко наконец повернулась. Посмотрела на Леру. Потом на Фину. Потом снова на Леру, дольше.

— Вы кто ей?

— Двоюродная, — сказала Лера.

— Троюродная, — сказал я одновременно.

— Двоюродная по маме, троюродная по папе, — сказала Лера, не моргнув. — Там сложно. Деревня под Сызранью, у всех фамилии одинаковые.

Я кивнул, подтверждая наши сложные семейные отношения в деревне.

— И вы медик? — спросила Сидоренко Леру.

— Третий курс. Медколледж, сестринское.

Не знаю, зачем Лера это сказала. Может, на автомате брякнула? Она училась на логистике. Я тоже. Но говорила она это так, будто пятый год колет в вену по ночам. Сидоренко посмотрела на неё ещё раз, с чем-то похожим на облегчение. Так смотрят на человека, который сам заполнит бумажку.

— Ну, что я вам скажу, — она сдвинула очки на нос. — Если склеродермия, то это к ревматологу, а его у нас нет. Если вегетативка, то это невролог, а он по записи. Я могу назначить общий, биохимию, стандартный список. — Она повернулась к монитору и застучала по клавишам двумя пальцами. — Сейчас распечатаю в процедурный.

И вот тут Фина сделала один шаг к столу, обычное движение, каким подходят взять ручку. Рука вышла из рукава толстовки, пальцы сомкнулись на зелёной крышке, пробирка ушла из штатива без звука, и рука опустилась. В карман.

В мой карман! Правый карман куртки, той самой, приличной, которую Лера велела купить, чтобы аномалии лезли реже.

Потом Фина отступила на тот же шаг и встала на прежнее место. Лицо у неё разгладилось. Она посмотрела на штатив, где теперь стояли девять красных крышек и одно пустое гнездо, и выдохнула. Тихо, довольно. Так выдыхают, когда наконец разобрали посудомойку.

В кармане у меня лежало что-то холодное, узкое и стеклянное. Я не стал трогать. Стоял и смотрел на затылок Сидоренко, на её седую стрижку, и думал, что если сейчас я достану пробирку и верну её на место, Фина увидит. И тогда мы здесь останемся надолго…

Лера тоже видела. Она перевела взгляд с моего кармана на моё лицо и чуть приподняла бровь: оставишь? Я так же чуть кивнул: оставлю.

Принтер зажужжал и выплюнул листок.

— Процедурный, первый кабинет, — сказала Сидоренко и протянула бумажку, не глядя. — Кровь сдаст, давление снимут, температуру. Потом ко мне с результатами. Ничего страшного, разберёмся.

— Спасибо, — сказал я.

Она уже смотрела в монитор. Исчезновения пробирки она не заметила.

В коридоре я вынул пробирку. Пустая, стеклянная, лёгкая, зелёная крышка с резиновой пробкой. Она успела остыть от руки Фины так, что я чуть не выронил.