— Подожди, Паша, — сказал Боянов. — Сейчас я ручку с бумагой возьму и все это запишу.

Подождал, что же поделать, если человек с техникой современной на «вы»? А может еще и не доверяет своей памяти…

Терпеливо все ему продиктовал. Еще раз сказал, что не стал бы его тревожить, но мало ли кто-то сейчас уже и побежит эту чудо-технику продавать? Обидно будет, если дешевле отдаст реальной стоимости…

— Паша, правильно ты все сделал, — сказал мне Боянов энергично. — Не извиняйся, никого ты не потревожил. Напротив, я очень рад, что ты мне позвонил и это сказал. Я артистов наших, у кого телефон дома имеется, сейчас сам обзвоню и предупрежу. Остальным завтра в «Ромэне» расскажем, авось никто не успеет по дешевке технику эту отдать. Да не, не должны, сегодня пить все будут, отмечать, а не торговлей заниматься…

— Правда, — тут же сказал он задумчиво. — Тут же еще и опасность некоторая имеется, раз это профессиональная видеотехника…

— Какая? — удивленно спросил я.

— Не дай бог, государство прознает, что эту технику можно на киностудиях использовать. Могут же прийти и попросить оказать содействие государству, продав ее ему. Нет, конечно, государственная киностудия что-то заплатит за этот видеомагнитофон, но мы же с тобой, Паша, понимаем, какая цена будет…

— Ну это да, — согласился я, — в рублях, да по официальному курсу, она будет. В то время как этот видеомагнитофон в рублях совсем по другому курсу, если с рук продавать, будет стоить.

— Так что просьба к тебе — молчок об этом вообще, и на наши киностудии мы ни с одним из таких вопросов не обращаемся, хорошо? — попросил меня Боянов, — а то они, конечно, заинтересуются, почему у меня вообще такой интерес возник, и копать начнут. А тут еще эти статьи выйдут в газетах и сюжет на телевидении, и им сразу ясно станет, что нас одарили не бытовой техникой, а профессиональной. Лучше я сделаю, Паша, как ты и сказал. Найду знакомого дипломата, чтобы тот своих коллег попросил в магазинах найти и бытовой, и профессиональный видеомагнитофон. Черт с ним, если даже только там черно-белый будет профессиональный. Уже какая-то разница по цене нам станет понятна. Накинем потом еще двойной коэффициент за цветное изображение. Согласись же, что цветное изображение как бык овцу кроет черно-белое?

— Да, соглашусь, пожалуй, — улыбнулся я из-за этого образного сравнения.

— Паша, кстати, — оживился снова Боянов. — А Миронову ты не звонил еще с этой информацией?

— Нет, как раз после вас, Михаил Алексеевич, и собирался.

— Паша, просьба к тебе — не звонить. Я его сейчас сам наберу. Не волнуйся, я ему скажу, что это ты раскрыл, что нас японцы еще щедрее одарили, чем мы думали. Это в твоих интересах, чтобы я ему сам позвонил. Чем больше он мне будет должен, тем выше шансы, что согласится и во второй твоей пьесе играть главную роль. Мы над ней работаем с тех пор, как ты нам ее передал. Не волнуйся, максимально быстро будем ее ставить. Пьеса, как и первая, патриотичная, да как бы еще и не более патриотичная. Да, с идеологической точки зрения есть некоторые вопросы. Вернее, я бы так сказал, они возникли бы в любом другом театре, но в нашем цыганском театре, скорее всего, мы их утрясем… А то цыганский партизанский отряд из кочевого табора на некоторых идеологов как красная тряпка на быка действует… Но в нашем случае почему бы и нет, если у нас цыганский театр, правильно же? Нужна же нам своя специфика?

— Правильно, — сказал я со вздохом. Что-то меня уже все эти перестраховки с идеологией на каждом шагу начали немного напрягать. В двадцать первом веке все же я как-то расслабился.

На этом мы с ним уже разговор закончили. Клал трубку с улыбкой, думая, какой же Боянов махинатор. Надеется, если он сам Миронову позвонит, то участие того и во второй моей пьесе вытребует… Как будто мне это сильно нужно. Это самому Боянову прежде всего нужно для его театра. А я драматург тот еще. Сильно из-за этого не заморачиваюсь…

И тут же телефон мой зазвонил.

Я снял трубку и услышал:

— Добрый день, могу я с Павлом Тарасовичем поговорить?

Сразу же узнал голос своего отца. Он хоть и непривычно молодой, но такая его версия в памяти у меня глубоко сидит.

— Здравствуйте, Андрей Иванович, — говорю.

А сам, конечно, уже примерно догадываюсь, о чем речь пойдет. Понял, еще когда в их квартире общались, что они явно что-то с подарками для моих детей замутят…

Слышно было, что Ершов удивился из-за того, что я его уже узнал. Ведь он еще даже не успел назваться, а я был человеком, с которым он всего пару раз-то и общался. Ну чуть больше, если считать наше достаточно короткое общение на заводе.

— Верно, это я звоню, — несколько замялся он. Но затем он продолжил:

— Павел Тарасович, мы ж не знали раньше, что у вас дети есть, да еще и двое. Как бы нам с вами встретиться, чтобы я мог подарки им тоже передать? А то вы нашим подарили, и нам неудобно. Если нужно, то я к вам на работу в редакцию подъеду.

Само собой, мне совсем не нужно, чтобы папа ко мне в редакцию приезжал. Я там пару раз в месяц если появляюсь, то уже хорошо. И план у меня есть, что говорить и делать. Так что я тут же начал его воплощать в жизнь:

— Андрей Иванович, спасибо большое, что про детей моих вспомнили. Мне действительно очень приятно. Давайте так сделаем. У вашей семьи есть в пятницу на вечер какие-то планы?

Отец, конечно, решил, что я собираюсь к ним домой снова приехать, и замешкался с ответом. Непонятно было, радует ли его эта возможность, или он обеспокоен из-за того, что в третий раз придется журналиста угощать у себя дома. Но все же ответил, что они свободны.

— Это хорошо, — сказал я. — Тогда давайте я вас, жену и детей ваших к себе домой приглашу. А то неудобно получается. Вы меня уже два раза угощали. А у меня еще ни разу такой возможности в отношении вас не было.

Отец, конечно, ожидаемо смутился, причем сильно. С его точки зрения, журналист — это серьезная фигура. Пришел к нему корреспондент, и через неделю уже статья выходит, а ее миллионов людей читают… Журналист однозначно неровня простому мастеру на заводе.

Начал он, конечно, возражать. Но я заранее аргументы подготовил, так что тут же еще один из них выложил.

— Понимаете, такое дело, мало у нас друзей с детьми, чтоб с нашими могли играть. А у вас и сын, и дочь, я смотрю, вполне толковые. Можно их без опаски к моим малышам подпускать. Найдут они общий язык…

Тут уже, когда я такой комплимент в адрес его детей сделал, отец был вынужден пересмотреть свою первоначально принятую позицию. И согласился, что в пятницу к семи вечера они к нам подъедут с женой и детьми.

Отлично, осталось теперь только с Галией этот вопрос утрясти. Интересно, насколько сильно она удивится, когда я к ней по этому поводу подойду?

Пошел к Галие, увлеченно смотревшей ролик японцев, пока я разговаривал по телефону. Поставил его на паузу и тут же ее спросил:

— Галия, помнишь, я тебе рассказывал, что статья у меня вышла про семейную династию одного рабочего с московского завода?

— И помню, что рассказывал, — сказала жена. — И прочитала её из любопытства лично. Интересно было, как ты все это описал.

— О, здорово! — сказал я. — Вот что. Я его с женой и детьми пригласил к нам домой в пятницу на семь вечера. Ты не против?

Видно было, что Галия удивилась, но ответ дала вполне меня устраивающий:

— Да почему бы я была против? Только в статье написано, что мальчик там на фотографии достаточно большой. Он не будет наших малышей обижать?

— Паша-то? Нет, ни в коем случае. Это добрый пацан, и он никого не обижает. Ну а Леночка там вообще маленькая. Она с ними еще и поиграет…

— Тогда и ладно, — сказала Галия. — Только давай с тобой заранее определимся, что именно ты хочешь, чтобы я для гостей приготовила. Ты у них дома был? Расскажи мне тогда про вкусы их.

— Да нормальные у них вкусы, обычные. Точь-в-точь такие же, как у меня самого, — улыбнулся я. — Ты же знаешь, что я люблю. Точно то же самое можно и готовить. Хотя я даже кое-что и сам приготовлю. Если ты не против…