Я сделала шаг к двери. Автоматически, не думая. Уйти. Не мешать. Не лезть в чужую семью.

— Анна остаётся.

Голос Максима — негромкий, но твёрдый. Я замерла.

Кристина повернула голову. Посмотрела на него — долго, изучающе. Потом на меня.

— Серьёзно?

— Да.

Она пожала плечами. Движение было таким лёгким, таким небрежным, словно ей было всё равно.

Но я заметила, как дрогнул уголок её рта.

— Хорошо. Пусть остаётся. — Кристина прошла к дивану, села, закинула ногу на ногу. — Мне

нужны вещи Даши. Те, что остались у тебя после... ну, ты помнишь. И я хочу поговорить

цивилизованно. Без сцен.

Без сцен. Она говорила это так спокойно. Так уверенно. Словно всё уже было решено, и мы с

Максимом просто статисты в её спектакле.

Я прислонилась к стене. Ноги не держали.

Максим стоял посреди комнаты. Между мной и Кристиной. Между прошлым и... чем? Настоящим?

Будущим?

Он не смотрел на меня. Смотрел на свою бывшую жену — напряжённо, настороженно.

— Какие вещи?

— Альбом с фотографиями. Тот, что мама собирала для Даши на первый год. И кое-что из одежды

— я оставляла здесь зимние вещи, помнишь?

Её голос звучал ровно, деловито. Словно она пришла забрать посылку с почты.

Я замерла, не зная, куда деть руки. Куда деть себя.

«Анна остаётся».

Он это сказал. При ней. При Кристине, которая смотрела на меня как на пустое место.

Но его рука — та, что минуту назад держала мою — теперь висела вдоль тела. Безвольно.

Отдельно от меня.

— Вещи в кладовке, — сказал Максим. — Я принесу.

Он вышел из комнаты. Шаги удалились по коридору.

Мы остались вдвоём.

Кристина повернулась ко мне. Медленно, как хищник, который наконец заметил добычу.

— Вы ведь та самая соседка? — Её голос был мягким, почти ласковым. — Которая печёт

пирожные?

— Да.

— Мило.

Одно слово. Но в нём было столько всего — снисхождение, презрение, лёгкая брезгливость.

Словно я была чем-то забавным. Чем-то, что можно погладить по голове и забыть.

Я молчала. Не знала, что сказать и имею ли право вообще что-то говорить.

Это не моя квартира. Не моя семья. Не моя жизнь.

Кристина откинулась на спинку дивана. Её взгляд скользнул по комнате — по детским рисункам

на холодильнике, по разбросанным игрушкам, по чашке с остывшим чаем на столе.

— Бардак, — сказала она негромко. — Максим так изменился. Раньше у него всё было идеально.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони.

Молчи. Просто молчи. Ты здесь никто.

Но слова застряли где-то внутри — острые, колючие. Рвались наружу.

Шаги в коридоре. Максим вернулся с картонной коробкой в руках. Поставил её на стол.

— Всё здесь.

Кристина встала. Подошла к коробке, заглянула внутрь. Достала фотоальбом — толстый, в синей

обложке. Пролистала пару страниц.

— Даша так выросла, — сказала она. — Совсем не помню её такой маленькой.

Конечно не помнишь. Тебя не было.

Я стиснула зубы. Не говори. Молчи. Это не твоё.

— Ей скоро семь, — сказал Максим. — В сентябре в школу.

— Да, я помню.

Она не помнила. Я видела это по её лицу — пустому, равнодушному. Она смотрела на фотографии

своей дочери как на картинки из чужого журнала.

Кристина положила альбом обратно в коробку. Подняла голову.

— Нам правда нужно поговорить, Максим. О Даше. О будущем.

— Говори.

— Здесь? — Она покосилась на меня. — При... ней?

— При Анне. Да.

Кристина вздохнула. Театрально, с лёгким раздражением.

— Хорошо. Как хочешь.

Она скрестила руки на груди. Длинные ногти — бежевые, идеальные — постукивали по локтю.

— Я думала, ты справляешься лучше. Думала, раз уж забрал Дашу, то хотя бы обеспечишь ей

нормальные условия.

— Условия в порядке.

— Правда? — Кристина приподняла бровь. — Максим, я не слепая. Детские рисунки на

холодильнике. Игрушки на полу. Посуда в раковине.

Она произносила это так, словно перечисляла преступления. Словно детский рисунок — признак

деградации.

— И это, — она кивнула в мою сторону, не глядя. — Ты серьёзно? Прислуга в доме, которая

играет в семью?

Я вздрогнула.

Прислуга.

Слово ударило под рёбра. Тупое. Тяжёлое.

— Кристина, — голос Максима стал ниже. Предупреждающе. — Следи за тем, что говоришь.

— А что я такого сказала? — Она развела руками. — Соседка, которая готовит и сидит с

ребёнком. Это и есть прислуга. Или у неё другая должность?

Я замерла у стены, не двигаясь, не дыша.

Не твоё дело. Не твоя семья. Уходи. Уйди сейчас, пока не поздно.

Но ноги не слушались.

— Ты опустился, Максим, — продолжала Кристина. Её голос стал мягче — почти сочувствующим. —

Я понимаю, одному тяжело. Но это... — Она наконец посмотрела на меня. Прямо. Оценивающе. —

Это не решение.

Я видела себя её глазами. Пышная женщина в мятой футболке с пятном от джема. Следы муки на

рукаве — не успела переодеться. Волосы собраны кое-как. Никакого макияжа.

Рядом с ней — идеальной, отточенной, как лезвие — я выглядела... как прислуга. Да. Именно

так.

— Даше нужна стабильность, — говорила Кристина. — Нормальное окружение. Не случайные люди,

которые сегодня здесь, а завтра исчезнут.

— Как ты? — спросил Максим.

Повисла тишина.

Кристина моргнула. Один раз. Медленно.

— Это было взаимное решение.

— Ты ушла посреди ночи. Даше было два года.

— Мы это уже обсуждали.

— Нет. — Максим шагнул к ней. — Ты ушла. Я остался. И я сам решаю, кто будет рядом с моей

дочерью.

Моей. Не нашей.

Кристина дёрнула плечом. Раздражённо.

— Хорошо. Твой выбор. Но когда Даша вырастет и спросит, почему папа связался с... — Она

запнулась. Подбирала слово. — С женщиной, которая кормит её сахаром и жиром вместо

нормальной еды...

— Хватит.

Это сказала я.

Слово вырвалось само. Тихое. Но твёрдое.

Кристина повернулась ко мне. На её лице мелькнуло удивление — как будто заговорила мебель.

— Простите?

Я отлепилась от стены. Шаг вперёд. Ещё один.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Но голос — голос был ровным. Я сама

удивилась.

— Я не прислуга.

Кристина приподняла бровь.

— Тогда кто?

— Человек, который любит вашу дочь.

Тишина.

Кристина смотрела на меня — неподвижно, остро. Как змея перед броском.

— А вы? — Я сделала ещё шаг. Остановилась в метре от неё. — Вы её не любите. Вы даже не

помните, какой она была маленькой. Для вас этот альбом — просто вещи. Для неё — это её

жизнь. Которую вы пропустили.

Кристина побледнела. Скулы заострились ещё сильнее.

— Как вы смеете...

— Смею. — Я не отвела взгляд. — Потому что каждый вечер укладываю Дашу спать. Потому что

знаю, что она боится грозы и любит истории про драконов. Потому что она зовёт меня тётей

Аней и ждёт моих пирожных. А вас она не помнит. Совсем.

Кристина открыла рот. Закрыла.

Её взгляд метнулся к Максиму — ища поддержки, опровержения, хоть чего-то.

Максим молчал. Стоял у стола, скрестив руки на груди. И смотрел на меня.

Я не могла прочитать его лицо. Не знала, что он думает. Но он не остановил меня. Не

перебил.

Кристина схватила коробку со стола. Резко, зло.

— Ты выбрал... это? — бросила она Максиму. — Серьёзно?

Он не ответил.

Она развернулась и пошла к двери. Каблуки простучали по полу — цок-цок-цок. Дверь хлопнула

так, что задребезжало стекло.

Тишина.

Я стояла посреди комнаты. Руки тряслись.

Что я наделала? Что я только что наделала?

— Тётя Аня...

Я обернулась.

Даша стояла в коридоре. В пижаме с единорогами. Босиком. Глаза — огромные, испуганные.

— Даша... — Я присела на корточки. — Ты проснулась? Извини, мы разбудили...