Пока я выбираю между белой и золотой, Брам выходит за ворота. Тиан провожает его до калитки и возвращается в дом, обходя крыльцо стороной.

— Золотую, — решаю я. — Агна, вы что-то хотели?

Агна смотрит на ворота, за которыми скрылся Брам. Потом машет рукой.

— Пустое, Госпожа.

Она уходит в дом, и ключи на поясе у неё звякают громче обычного.

Дворец Великой Матери стоит на холме, и к нему ведёт лестница в двести ступеней. Дамы поднимаются по ней в паланкинах, паланкины несут мужчины.

Мой паланкин несут Корвин, Ноэль, Сайлас и Тиан. Сколько весит Иссара, я узнаю по дыханию Тиана на сотой ступени. На сто пятидесятой я шёпотом прошу прощения. Корвин шёпотом велит мне замолчать.

Зал Матерей круглый, и под куполом у него нарисованы две луны, большая и малая. Двенадцать юношей Дома Илес стоят вдоль стены в белом, и от их ошейников к поясу хозяйки тянутся серебряные цепочки. У леди из Дома Тарн раб выкрашен золотой краской с головы до пят и стоит у её кресла с закрытыми глазами.

Я впервые в жизни попала на бал, и на этом балу хвастают рабами.

Хозяйка бала, леди Оделия Сарн, открывает вечер песней. Она круглая, в розовом, с перьями в волосах, и поёт она крайне фальшиво. Дамы слушают с улыбками. В дальнем конце зала, в кресле с высокой спинкой, Великая Мать Сейрен разглядывает купол.

— Леди Оделия поёт на этом балу сорок лет, — шепчет Корвин мне в волосы и оттого по коже у меня бегут мурашки. — Хлопают ей до последнего звука.

Я хлопаю до последнего звука. Оделия раскланивается, перья у неё на голове качаются, и тут она замечает Ноэля.

— Леди Иссара! Говорят, ваш певчий ещё и танцует. Пусть станцует нам.

Ноэль за моим плечом замирает. Я оборачиваюсь. Он уже привстал на носки и ждёт.

— Танцуйте, Ноэль, — говорю я.

Он выходит на середину зала, сбрасывает туфли и кивает флейтисту. Флейта начинает тихо, и сперва Ноэль просто идёт по кругу, босиком, по мраморным плитам. Потом флейта ускоряется, и золотая рубашка блестит у него на плечах при каждом повороте.

Я видела его с лютней у своей кровати. Видела перед Агной с узелком в руках. Видела на полу за дверью библиотеки. Танцующим я вижу его впервые, и весь зал смотрит на него вместе со мной. Мне хочется встать и закрыть его от этого зала своим плащом. Ну разве можно глазеть на человека как в зоопарке?

Флейта смолкает. Ноэль замирает на одном колене, с поднятой рукой, и зал хлопает. Оделия хлопает громче всех.

— Прелестно, — говорит она. — Одолжите мне его на ночь, леди Иссара. К завтраку я его верну. Почти целым.

Дамы смеются. Ноэль стоит на одном колене посреди зала, и улыбка у него держится, а глаза он опускает в пол.

Я поднимаюсь из кресла.

— Охотно бы, леди Оделия, — говорю я тихо, и зал замолкает, чтобы расслышать. — Только Ноэль — тонкая натура. И спать может только дома. Уж простите.

Первой фыркает девушка из Дома Илес, и через мгновение смеётся весь зал. Перья у Оделии дрожат. Великая Мать в дальнем кресле переводит взгляд с купола на меня.

Ноэль поднимается с колена. Он стоит посреди зала босиком и сияет, и дамы оборачиваются на него второй раз.

Леди Сильвия подходит ко мне, когда начинают разносить вино.

Она рыжая, в изумрудном платье, и на каждом пальце у неё по кольцу. На меня она смотрит одно мгновение, а всё остальное время смотрит на Корвина.

— Вы позволите, леди Иссара?

Позволения она ждёт ровно один вдох. Потом кладёт ладонь Корвину на грудь. Пальцы скользят вверх, к вороту, и отводят ткань в сторону, туда, где под ключицей темнеет руна из трёх ломаных линий. Корвин стоит смирно. Камень в его ошейнике белый, и только на скуле у него ходит желвак.

Я смотрю на её пальцы на его груди, и мне хочется сломать их по одному. Мысль приходит из памяти Иссары. Или из моей. Сейчас я их путаю.

— Семь лет вы его ломаете, — говорит Сильвия, — а он всё так же держит спину прямо. Признайте, леди Иссара, он вам не по зубам. Я дам три тысячи.

Где-то я такое уже слышала.

Три тысячи. Почти две недели назад на моей террасе Ровена остановилась на двух.

Я беру Сильвию за запястье двумя пальцами и снимаю её руку с груди Корвина.

— Красивая фраза, леди Сильвия. Моя сестра говорила мне её слово в слово. — Я отпускаю её запястье. — Многие желают получить Корвина. Но он не продаётся.

Щёки у неё идут красными пятнами, и она уходит, шурша юбками.

У колонны в другом конце зала стоит Ровена в чёрном с серебром. Она поднимает бокал и пьёт за моё здоровье.

— Имение у Сильвии заложено за долги, — говорит Корвин вполголоса. — Три тысячи за неё платит кто-то другой.

Конечно, это Ровена.

— Зачем она трогала руну?

— Дамы любят трогать чужое.

Он поправляет ворот и застёгивает рубашку до самого ошейника.

У дверей бьёт гонг.

Северных послов трое. Они высокие, в плащах с серым мехом, косы у них заплетены за спиной. Это единственные мужчины в зале с голыми шеями.

Впереди идёт старик. Коса у него белая, до пояса, через бровь тянется шрам, и опирается он на посох с костяным навершием. Послы идут через весь зал к Великой Матери, и путь их лежит мимо меня.

Старик смотрит на мужчин в ошейниках вдоль стен, на каждого по очереди.

Возле меня он останавливается.

Он смотрит на Корвина: на лицо, на ошейник и снова на лицо. Потом произносит одно слово, низко, на языке, где все звуки твёрдые.

Пальцы Корвина у меня на локте сжимаются так, что завтра там будут синяки.

Старик идёт дальше, к Великой Матери, ровным шагом.

— Что он сказал? — спрашиваю я. — И… мне больно, Корвин.

— Что в зале душно.

Корвин отпускает мою руку. И он точно врёт.

Меня зовут к Великой Матери, когда флейта заводит третий танец.

Сейрен совсем старая. Волосы у неё белые и острижены коротко, по-солдатски, а на коленях лежит трость с серебряной луной вместо набалдашника. Я кланяюсь до самого пола, и спина Иссары гнётся сама. Корвин и остальные опускаются на колени у меня за спиной.

— Леди Иссара. — Голос у Сейрен сухой. — Как вам вечер?

— Прекрасно, Великая Мать.

Она постукивает пальцем по трости.

— Я помню вас девочкой. Вы кусались.

— С тех пор я выросла.

— Да.

За моей спиной Корвин задерживает дыхание.

— Ваша сестра пишет мне третье письмо за месяц, — говорит Сейрен. — По её словам, мир с Севером разорит Империю. Что скажет младшая сестра?

— Моя сестра хорошо считает деньги, Великая Мать, — говорю я. — Не уверена, что она разбирается в политике.

Сейрен смеётся коротко, и дамы у её кресла смеются следом, на вдох позже.

— Вы изменились, леди Иссара.

Пальцы у меня холодеют.

— Я болела, Великая Мать.

— Болейте чаще. — Она поднимает трость и указывает ею на дверь. — В Ночь Двух Лун приходите к Колодцу пораньше. Мне там понадобится кто-нибудь, кто мне симпатичен.

Домой мы едем далеко за полночь.

Ноэль, Сайлас и Тиан сидят на козлах рядом с кучером. Корвин едет в карете — напротив меня, у ног своей Госпожи.

— Сядьте на скамью, Корвин.

Он поднимается и садится напротив.

Фонарь под потолком раскачивается в такт движению кареты. Золотистый свет скользит по его лицу, то выхватывая резкую линию скулы, то пряча её в тени.

— Ровена предлагает за вас три тысячи. Почему вы стоите так дорого, Корвин?

— Спросите леди Ровену.

Уголок его губ дрогнул.

— Но я спрашиваю вас.

Он не отвечает сразу. Смотрит в окно, где за стеклом проплывают тёмные улицы, редкие огни, закрытые ставни.

Потом переводит взгляд на меня.

— Почему вы не позволили леди Сильвии прикоснуться ко мне?

Щёки предательски вспыхивают.

— Потому что вы принадлежите мне.

Именно так должна была ответить Иссара.

Корвин усмехается.

Медленно наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. Между нами остаётся всего одна ладонь.