— Спасибо, Агна.

Агна строит планы на зиму. Мои заканчиваются к полудню.

Сороковую пуговицу она застёгивает у меня на затылке. Высокий ворот прячет след под ухом. Агна разглаживает кружево поверх него и молчит. Молчит она громче, чем Ноэль гремел заслонкой.

Корвин ждёт у кареты. На нём чистая рубашка, застёгнутая до самого ошейника. Под ней полосы от моих ногтей. Я выхожу на крыльцо, и его взгляд ползёт от моего подола к вороту и там застревает. Я смотрю на его воротник.

Мы оба застёгнуты до горла. И оба знаем почему.

Кучер проверяет упряжь. Сайлас передаёт ему сумку. Я подхожу к Корвину ближе, чем госпожа подходит к рабу, и говорю так, чтобы слышал только он:

— Асгейр будет у Колодца.

— Знаю.

— А ты?

— А я еду с тобой.

Туда. Про дорогу обратно он молчит.

Значит, верит, что обратно я поеду другой дорогой. Домой. Может, даже хочет этого. Ещё бы. Ключ от его ошейника у меня. Кто станет удерживать собственного тюремщика?

Он подаёт мне руку. Пальцы сжимают мои. Большой палец ложится на запястье, туда, где в ту ночь были его губы, и задерживается на удар пульса дольше положенного.

Дверца хлопает. Кучер щёлкает кнутом, Корвин задёргивает шторку, и мы встречаемся на середине кареты.

Он целует меня так, словно у нас одна минута на всё. Пальцы находят пуговицы на затылке. Верхняя поддаётся. За ней вторая.

— Как много, — выдыхает он мне в губы.

— Агна старалась.

— Агна жестокая женщина.

Я прикусываю его нижнюю губу. Корвин рычит и отрывается от меня. Пересаживается на скамью напротив. Грудь у него ходит ходуном.

— Сяду рядом — урока не будет, — говорит он. — Последний урок, Госпожа. Взгляд.

— Иссара смотрела на человека и решала, сколько он стоит.

— Сегодня на тебя будет смотреть вся площадь. И решать будут они.

Корвин подаётся вперёд, упирает локти в колени. Его колени зажимают мои.

— А ты смотри на них и назначай цену. Каждому.

Карета подпрыгивает на камнях. Я смеюсь, и Корвин смотрит на меня так, что я замолкаю.

Его ладонь ныряет мне под подол. Обхватывает щиколотку. Ползёт вверх по чулку. Под коленом задерживается, и большой палец кружит по ямке, пока у меня в туфлях не поджимаются пальцы.

Ладонь поднимается к подвязке. Выше. К голой коже, где чулок кончается и начинаюсь я.

— Смотри на меня. Назначай цену. Сколько я стою, Госпожа?

Я смотрю. На ошейник под свежим воротником. На рот, припухший от моих зубов. На пальцы, которые сейчас решают, дышать мне или нет.

— Всё, что у меня осталось.

Осталось немного. Одно утро и минута у Колодца.

Корвин открывает рот. Пальцы замирают у меня на бедре. Сейчас он скажет: «Тебе пора домой». Или: «Там тебе будет лучше».

Он закрывает рот.

А у меня на языке крутится свой вопрос. Пять слов. «Ты хочешь, чтобы я осталась?» Я набираю воздуха, подаюсь вперёд и целую Корвина. Так проще. Губы заняты, вопрос остаётся при мне.

Про вечер мы оба молчим. Вечер наступит после Колодца. Если наступит.

Карета замедляет ход. Корвин заводит руки мне за шею и застёгивает две верхние пуговицы. Пальцы задерживаются на затылке, в волосах.

— Смотри на них, — говорит он. — На меня потом.

Потом. Будто оно у нас есть.

Снаружи гудит площадь. Я киваю и тянусь к дверце.

Корвин перехватывает моё запястье. Пальцы у него дрожат. У Корвина, который дрался в Яме с Хортом.

— Останься со мной. — Он выталкивает слова на одном дыхании, глаза его горят. Голос срывается. — Навсегда.

Кучер распахивает дверцу. В карету врывается рёв площади.

Площадь Двух Лун начинается у подножия дворцового холма. Посреди неё из брусчатки поднимается Колодец, каменное кольцо мне по пояс. Вода в нём чёрная и держится вровень с краем.

Над восточными крышами всходит большая луна, над западными малая. К полуночи они сойдутся над Колодцем.

Дамы выстроились вокруг Колодца полукругом, каждая со своими рабами. Горожанки облепили крыши и дворцовую лестницу. У края площади храмовые стражницы обкладывают дровами столб, полено к полену, с усердием хороших хозяек.

Под навесом у Колодца накрыт стол для договора, и края листа прижимают две серебряные луны. За столом расположились северные послы. Середину занимает Асгейр, старик с бала: белая коса перекинута через плечо, бровь рассекает шрам. Среди слуг посольства я узнаю старика из Ямы. Клок серого меха так и обвивает его запястье, а шея у него теперь голая.

Великая Мать Сейрен устроилась в кресле напротив послов и держит на коленях трость с серебряной луной.

Повсюду аромат воска от свечей паломниц. Я иду через площадь и ставлю оценки, как учил Корвин. Сильвии у колонны тройка с минусом: изумрудное платье она надевает третий раз подряд. Оделии четыре, за перья. Асгейру пять, за косу.

Корвину оценку я ставить боюсь. Он идёт на полшага позади, и его взгляд я чувствую затылком, там, где Агна застегнула сороковую пуговицу. В толпе его пальцы задевают мои. Потом ещё раз. На третий раз я пытаюсь унять сердцебиение.

«Останься со мной. Навсегда».

Я так и не ответила.

Две дамы у навеса оборачиваются мне вслед.

— Это та, что плакала в Яме, — шепчет одна.

— По певчему, — отвечает другая.

Ноэль за моей спиной расправляет плечи. Певчему, по которому плачут, полагается держать осанку.

Мать Ильва стучит посохом о камень.

— Испытание Домов, — объявляет она. — После него Великая Мать обратится к Колодцу. Чудо этого года принадлежит ей.

Испытание идёт быстро. Ильва называет Дом, хозяйка отдаёт приказ, раб исполняет, Ильва кивает. Леди Илес дёргает за серебряную цепочку, и двенадцать юношей в белом опускаются на колени одним движением. Золотой мальчик Дома Тарн по слову хозяйки поджимает ногу и замирает на другой до самого кивка. Леди Оделия велит своему рабу спеть. Раб фальшивит на каждой ноте, в точности за хозяйкой, и Ильва кивает, глядя в сторону.

Луны сходятся. Над Колодцем они висят рядом, большая и малая, и вода под ними светлеет. Камни в ошейниках по всей площади тускнеют разом. Камень у Корвина гаснет до серого.

Старик из Ямы отходит от навеса в переулок за столом послов. Там переступает копытами конь под седлом. Асгейр поднимает глаза на Корвина.

— Иди, — шепчу я.

— Стой прямо, Госпожа, — так же тихо отвечает Корвин. — На тебя смотрит Ильва.

Он делает шаг и встаёт у моего плеча, лицом к Колодцу, спиной к переулку. Ладонь его ложится мне на поясницу, поверх пуговиц, и задерживается там на целый вдох. Сквозь шёлк она обжигает.

— Ты задолжала мне ответ, — говорит он мне в волосы. — Я подожду его здесь.

Асгейр долго смотрит на него. Потом кладёт ладонь на договор, и я выдыхаю.

— Дом леди Иссары Вейр, — говорит Ильва и поворачивается ко мне. — Я обещала спросить вас снова, леди Иссара. Третье Слово. И помните, что теперь вы под подозрением.

— Дом, где рабы забыли руку Госпожи, — порченый дом.

Ильва кивает и снова стучит посохом.

— Обвинитель, леди Ровена Вейр, глава Дома.

Ровена выходит из толпы в чёрном с серебром. На шаг позади семенит Тиан в серой тунике Дома Вейр. Под глазом у него желтеет синяк. Ошейник на нём прежний, из моего Дома.

Тиан поднимает на меня глаза. В них — сожаление.

Проходя мимо, Ровена роняет вполголоса:

— Я обещала тебе Смотрительницу, сестрица. Слово я держу.

Ровена останавливается перед Ильвой и кланяется Великой Матери.

— В теле моей сестры живёт пришлая душа, — громко говорит она. — Иссара Вейр умерла.

Площадь ахает. Веера раскрываются разом, и над головами дам поднимается шорох.

— Свидетели? — спрашивает Ильва.

Тиан опускается на колени.

— Говори, раб.

— Я слышал разговоры Госпожи и другого раба. — Голос у Тиана тонкий, и его слышно до самых крыш. — Она сказала: «Я другая».

Он пересказывает наш разговор на мокрой ступеньке. Из пересказа пропадают вино, купальня и нож на бортике фонтана. Чужие слова Ровена правит очень ловко.