Раненый постанывал и у нашего костра — тот самый: с пробитым животом. В расположение отряда он вернулся самостоятельно — сейчас от него пахло уксусом: Меда обработала рану. В разговорах отряда он вечером не участвовал. Стало прохладнее, но на его лице поблёскивали крупные капли пота. Он почти не вставал, скрежетал зубами. То и дело просил пить — мы подносили ему бурдюк с водой по очереди. Здесь, в этой жизни, у меня в аптечке не было шприца с промедолом. Не было даже таблеток анальгина. Да и саму аптечку мне перед боем не выдали. Не было и водки. Я слушал скрип зубов и стоны — уже ночью, когда все улеглись.

Скрип и стоны стихли к утру; я прислушался — не услышал и хриплого дыхания раненого бойца… убитого.

Утром, на следующий день после биты, мы занялись сбором тел — на местах сражений. Начали с расположения своего отряда. Сносили тела на телегу, потом — тащили от телеги к найденной на склоне сухой ложбине. Складывали мертвецов в две кучи: наших в тени от ветвей дуба, капуанцев — под клёнами (этих тел было значительно больше). Тем временем один из отрядов Крикса уже снял в ложбине слой листьев и слой земли. Делать ли две общие могилы мы не обсуждали: вожди решили, что похороним всех вместе. Бренн поворчал о том, что не хотел бы гнить в земле вместе с «паршивыми» римлянинами; и вообще не хотел бы гнить — поэтому «продержится» до возвращения домой, в Галлию, где его уже «нормально» сожгут, как сжигали его предков.

Бренн огляделся — сорвал с дерева пару листьев, растёр их между ладонями. Требий проделал ту же манипуляцию. Я пригляделся — лавровый лист. Ободрал ближайшую ветвь, принюхался — знакомый пряный аромат. Потёр листьями ладони, заглушил уже будто бы въевшийся в кожу трупный запах. Над головой прозвучал похожий на звуки флейты голос иволги. Услышать его сегодня было особенно приятно: после хриплого карканья ворон и воронов. Бренн отшвырнул листья в сторону, под кусты. Мы снова направились к дороге — к заполненной телами телеге (к ложбине телеге проезда не было). Навстречу нам шли другие представители нашего отряда (не с пустыми руками). Я поднёс ладонь к лицу, вдохнул запах лавровых листьев.

— Когда уже слезем с этой горы и двинем на север? — произнёс Бренн. — Сколько можно тут сидеть? Что здесь резать римлян, что по дороге — без разницы. Но так бы мы хоть не торчали на одном месте.

Требий сплюнул — на куст можжевельника.

— Мы с римлянами ещё и не дрались, — сказал он.

Кивнул на тело, которое пронесли мимо нас к ложбине, добавил:

— Эти так… ерунда. Легион бы нас отсюда запросто выбил. Сам знаешь.

— Знаю, — ответил Бренн. — Дай хоть поворчать. Жалко тебе, что ли?

Отдых, который объявили на сегодня командиры, стал для нас весьма условным. Да, не было тренировочной муштры; после боя тоже остались лишь усталость и воспоминания (ранений я избежал, а трофеи пока не делили — я этой делёжки и не ждал: заранее получил здорово меня выручившие вчера скутум и шлем). Бренн сегодня ковылял вполне уверенно: старался не отставать от нас. Продержался почти до обеда. Но потом сдался, чему мы порадовались: Бренн вернулся в расположение отряда и занялся приготовлением пищи. Похоронные дела мы продолжили без него: наполняли телегу, затем разгружали её около ложбины. Спокойная, неопасная, неприятная работа — под жарким солнцем, под аккомпанемент из вороньего карканья.

Вернулись в лагерь перед ужином — с охапкой лавровых и можжевеловых ветвей: трупный смрад нас будто бы преследовал до сих пор. Бренн деловито запекал лепёшки, тихо завывал себе под нос — пел песенку на родном языке. Я уселся на настил, вытянул ноги. Ступни гудели, словно я сегодня прошёл маршем от Везувия до самого Рима (а мышцы устали так, словно я тот Рим ещё и взял штурмом). Требий запустил камнем в рассевшихся у лагеря на ветвях ворон (раньше они нашим лагерем особенно не интересовались — со вчерашнего дня к нам внимательно присматривались). Птицы его старания проигнорировали — даже не каркнули в ответ (камень пролетел мимо). Бренн вынул из очага очередную лепёшку и бросил её на постеленное у костра полотно.

Он размял между ладонями тесто… и замер, приподняв голову. Я проследил за направлением его взгляда — увидел шагавшего к расположению отряда Виромара. Взглянул за спину командира. Там шли два… не бойца и не незнакомца — два человека, загруженные вещами. Бренн улыбнулся: посмотрел на выделенные нашему отряду трофеи, которые несли следом за Виромаром — среди вещей выделялись сразу два больших щита. Бренн бросил взгляд на наши лица, точно проверил: помним ли мы, что ему сегодня нужен именно щит. Я же рассматривал шагавших следом за Виромаром людей. Их лица мне были явно знакомы: особенно конопатое лицо рыжеволосого. Тот самый рыжий парень, который приезжал к нам с первым продуктовым обозом.

Виромар указал своим спутникам, куда сложить вещи. Те выполнили его распоряжение. Но не ушли сразу — замерли, пробежались взглядами по нашим лицам. Я снова отметил, что рыжий выглядел нескладным: длинные тощие руки и ноги, круглая голова с шапочкой из коротких рыжих волос. Рыжий заметил мой взгляд — неуверенно улыбнулся.

— Принимайте пополнение, — сказал Виромар.

Он указал на своих спутников и добавил:

— С этого момента в нашем отряде два новых бойца. Знакомьтесь. Это…

Виромар замолчал и выразительно взглянул на новичков — те поочерёдно представились. Сперва назвал своё имя тот, что постарше. У него был забавный певучий акцент.

Потом представился рыжеволосый парень:

— Б-бренн.

Ветераны отряда повернули лица в сторону «нашего» Бренна.

Бренн хмыкнул и покачал головой.

— Нет, Бренн у нас уже есть, — сказал он. — Одного нам хватит. Ты не Бренн. Ты — Рыжий. Руфус. Будем называть тебя: Руф.

— Я… — заговорил, было, свежее названный Руф.

Но Бренн перебил его:

— Давайте уже делить трофеи! Все помнят, что мне нужен нормальный щит? Я предупреждал!

Трофеи поделили после ужина. По тому же принципу, что и в прошлый раз: Виромар озвучивал имя претендента на очередную вещь и выслушивал возражения бойцов отряда. Трофеев сегодня было много. Но моё имя назвали лишь однажды, когда достали из сложенной у костра кучи вещей широкий кожаный пояс с массивной бронзовой бляшкой. Он мне и достался — в нагрузку к шлему и скутуму. Полезная вещь, пригодится. Я сразу же примерил его под пристальным взглядом новичков — рыжеволосый Руфус мечтательно улыбнулся, словно уже мысленно примерил подобный трофей на себя. Бренн во время делёжки обзавёлся большим щитом и кожаной подвязкой для меча. На подвязку он взглянул лишь мельком — щит внимательно рассмотрел при свете костра.

— Вот это другое дело! — сказал он. — Порадовали, спасибо. Теперь можно спокойно резать римлян.

Капуанцы не вернулись ни на следующий день, ни через неделю. Точнее, не вернулись остатки собранного против нас отряда. Но сами капуанцы в течение недели приходили регулярно: после нашей победы над полутысячным отрядом приток беглых рабов на Везувий заметно усилился. Я это наблюдал ежедневно: в лагере замечал всё больше новых лиц, а понёсший потери отряд Виромара за неделю увеличился за счёт новичков вдвое. Увеличились и другие подразделения. Голоса у костров по вечерам стали многочисленнее, в лагере становилось всё теснее. Народу на ежедневных тренировках прибавилось — Спартак всё реже отдавал нам приказания лично. Случилось то, что он и предсказывал: теперь уже командиры нижнего звена и ветераны обучали новобранцев.

На тренировках мы отрабатывали всё то же самое: сборы, марши, перестроения, атаки и оборону в составе строя. После боёв и похоронных мероприятий неделя монотонной муштры показалась едва ли не отдыхом и развлечением. Ветераны потешались над новичками и бравировали своими навыками. Новички завистливо поглядывали на оружие ветеранов и учились владеть собственным (полученным пока «в счёт будущих заслуг») — благо оружейная отряда после прошлого визита капуанцев заметно пополнилась: мы не взяли их обоз, но оружием погибших и раненных бойцов прибарахлились с запасом. Проблема нынешних тренировок прежде всего была в том, что во время их стаптывалась и протиралась обувь — я чинил сандалии едва ли не ежедневно.