Руфус посмотрел на меня.

— Я же вам говорил: я т-тут каждую тропинку знаю, — сказал он. — Я родился и вырос в паре шагов отсюда. Вот там, за тем виноградником. Эти склоны исходил ещё в детстве. Под каждый камень заглядывал. Есть вторая дорога — на той стороне горы. Но сюда по ней не пройти. Даже через вершину. Никак. Вот эта тропа идёт вверх. Но не на вершину. Там, дальше, ещё одна площадка. Но вверх — почти отвесная стена. И вниз — тоже. Сюда одна дорога. Та, по которой мы пришли. Всё, другой нету.

— Получается, мы тоже отсюда по-другому не спустимся, только там? — спросил Бренн.

Он кивнул в направлении уходившей вниз между деревьями тропы.

Рыжий покачал головой и ответил:

— Н-нет. До старого лагеря — только так. По-другому никак не пройдёшь. Дальше можно по склону спуститься. Но телегу там не провезёшь. Вы и сами видели. А дорога туда одна. К той, на обратной стороне, мы отсюда не пройдём. И римляне к нам по ней не проберутся. Нам только эту тропу закупорить. И всё — нас отсюда никому не достать. Просидим здесь, хоть всю жизнь.

Руфус пожал плечами.

Требий сплюнул и поворошил палкой угли в костре (в воздух взлетела стайка искорок).

— Просидим, — пробубнил он. — Ага. Без жратвы. Они нас тут уже закупорили. По склону мы сюда много не принесём. Если они и подходы к склонам ещё не перекрыли. Им сюда и соваться не нужно. Зачем? Подождут: дней десять. Потом мы или ноги с голодухи протянем. Или сами в атаку кинемся. А они уже и крепость себе внизу построили. Чтоб мы и там зубы обломали.

Бренн тряхнул головой и заявил:

— Я думаю, нам надо первыми атаковать. Завтра. Или послезавтра. Пока они не ждут. Пока у нас силы на это есть. Ну, а что? Мы ж для этого и тренировались. Навалимся на них. Столько народу положим — римляне нас надолго запомнят. Весь их лагерь кровяхой зальём. Оружие у нас есть, драться мы умеем. Лучше уж так, что с голодухи помереть. Воины мы, или нет?

Требий хмыкнул.

— Вот на это они сейчас и рассчитывают, — сказал он. — Потому и спрятались сразу в крепости. Ждут, когда мы в их ямы и на стены полезем. Там они нас и возьмут. Десять на одного. Красиво умрём. Да только толку-то с того?

— Лучше, чем с голодухи, — произнёс Бренн.

Требий сплюнул и произнёс:

— Так-то, да. Но я бы ещё пожил.

Бренн посмотрел на него.

— Что ты предлагаешь?

— Ничего не предлагаю, — ответил Требий. — Подождём. Спать сейчас ляжем. А наши командиры что-нибудь придумают. Два раза мы уже отбились. В прошлый раз тоже казалось, что… всё. И ничего, справились. Справимся и теперь.

— Руф, я всё хотел у тебя спросить, — произнёс Бренн, — зачем ты к нам припёрся?

Я лежал на пахнувшем свежим сеном лежаке, укрылся шерстяным плащом. Смотрел вправо, где между краем навеса и чёрными вершинами деревьев виднелось усеянное звёздами небо. Слева звёзд на небе почти не видно — там ярко светил снова разгоревшийся костёр: бойцам нашего отряда не спалось — они всё ещё беседовали у огня. Я тоже не спал. Вглядывался в безоблачное ночное небо, думал, невольно прислушивался к беседам бойцов.

— Как это, зачем? — удивился Руфус. — С-сбежал. На свободу. Как и вы.

Я услышал, как хмыкнул Требий.

Бренн произнёс:

— Мы-то — понятно. Мы чужими вещами быть не привыкли. Но ты же родился рабом, разве не так?

— Мой отец был свободным, — сказал Руфус. — Он был воином. Из Галлии.

— Я про тебя спросил, а не про твоего отца. Для тебя же всё это привычно. Я имею в виду: работу на полях.

— Что с т-того? Я потомственный воин. Все мои предки были воинами…

— Ты родился рабом, — напомнил Бренн.

— Что с того? — повторил рыжий. — Папа говорил, что я тоже должен стать воином. Как наши предки. И я стану! Я к вам для этого и пришёл. Чтобы научиться драться.

— Только для этого? — уточнил Бренн. — Мы ведь долго на горе не просидим. Теперь так уж точно. Или помрём тут все. Или пойдём на север, к горам. Лично я вернусь в Галлию. А куда вернёшься ты, Руф? На своё поле? Или тебя в Галлии ждёт родня?

Я повернул голову — заметил, как Руфус пожал плечами.

— Не знаю, — ответил рыжий. — М-может и ждут. Но я туда не пойду. Римлян тех разобьём. Которые внизу. Получу оружие. Вы на север пойдёте. А я к пиратам на побережье подамся. Или к ним прибьюсь, или к Митридату поплыву. Ему нужны бойцы.

Бренн хмыкнул и сказал:

— Ты, смотрю, уже всё продумал. Башковитый ты парень, Руф. Может, и как тех римлян в лагере разгромить подскажешь?

— З-зачем? Разобьём. Спартак что-нибудь придумает.

«Спартак придумает», — мысленно согласился я. Вспомнил, что именно о победе Спартака над войсками Глабра написал в своём романе Джованьоли. Насколько угадал писатель — совсем скоро узнаю. Но Спартак в этой битве победил (в прошлый раз) — это точно. А ещё я нисколько не сомневался, что там, внизу, вот-вот прольются реки человеческой крови. Никаких честных дуэлей не будет. Случится резня, в которой поучаствую и я. Если только… что?

Я нахмурился. Снова посмотрел на огоньки звёзд. Одно дело: убивать людей в бою или в поединке на арене. Другое дело… вот так. Я снова прикинул варианты. Они не изменились. Три тысячи солдат без веской причины от горы не уйдут. Они пришли сюда, чтобы либо вернуть меня в рабство, либо отправить на крест, либо просто убить. Так? Так. Поэтому гони свою несовременную рефлексию, товарищ сержант. Тебя зажали в угол. Поэтому… пощады не будет.

— Подъём! К оружию!

Голос Виромара выдернул меня из сна. Я открыл глаза и несколько секунд видел только серое предрассветное небо между краем навеса и ветвями. Потом рядом зашуршала чужая подстилка, в шаге от меня выругался и сел Бренн. Виромар уже пошёл дальше вдоль наших лежанок, повторял команду тем, кто ещё не проснулся. Я сбросил плащ, сунул ноги в сандалии и потянулся к лежавшему рядом мечу. Сон слетел почти сразу. Я заметил: в соседних отрядах тоже поднимались бойцы. Никакой общей команды над лагерем — просто одна стоянка за другой оживали, будто тревога расходилась по склону вместе с исходившими от командиров приказами.

Я приладил к ремню ножны. Бренн стоял рядом: ещё сонный на вид, но уже с мечом в руках. Я поднялся и следом за ним направился к стойке с оружием. Там на пару секунд задумался. Потом взял скутум (парма осталась на своём месте), вооружился копьём. Смотрел по сторонам и соображал: боевая тревога, или учебная? Заметил, что соседнего отряда на месте нет. Увидел пустоту и у другого костра. Припомнил вчерашние слова Виромара о том, что те два отряда под утро сменят дежурившие внизу у тропы подразделения. Я нахлобучил на голову шлем, затянул под подбородком ремешки. Звуки тут же изменились: не стали тише — сменили тональность.

Прошёл мимо хмурый Требий — тоже в шлеме, нёс на руке большой щит. Мы с Бренном переглянулись и поспешили за ним. Общего построения не было — мы выстроились в расположении своего отряда. Примерно то же происходило справа и слева от нас: бойцы строились в составе отдельных подразделений. Панику в лагере я тоже не наблюдал. Но лагерь проснулся весь. Даже пробудились в кронах деревьев птицы: они ошалело чирикали, словно спрашивали друг у друга, что стряслось. Я повертел головой. Катугена поблизости не увидел. К нашему строю подошёл уже натянувший кольчугу и шлем Виромар, пробежался взглядом по нашим лицам.

— Римляне идут, — сообщил он. — Около сотни человек. Только что сообщили дозорные.

Он бросил взгляд в направлении тропы, куда уже шагали сразу два отряда — подчинённые Катугена. Повернулся к нам и скомандовал выдвижение. Мы сработали чётко, подняли пыль над площадкой. Уже по ходу Виромар сообщил, что к нам идёт лёгкая пехота — почти наверняка, разведка. Сказал: нас направили на третий рубеж обороны. Кто стоял на прочих рубежах, Виромар не уточнил. Но догадаться было не сложно — по уже опустевшим площадкам отрядов. Пыль под ногами, запах погасших костров и проблески рассвета на небе у горизонта. Я посмотрел вперёд. Между деревьев — ночная тьма. В ней я едва различал спины уходивших вниз по тропе бойцов.