Спартак прошёлся вдоль строя, рассматривал лица бойцов.

— Мы хорошие воины, — сказал он. — И мы уже почувствовали вкус победы. Нам он понравился. Здесь, на Везувии, он приятнее, чем даже на арене. Но нас всё ещё меньше сотни. Из Капуи к нам явятся больше пятисот. Пусть они и хуже нас дерутся — поодиночке. Но их будет намного больше, чем нас. Пока мы вырежем первую сотню, мы устанем. Вторую сотню победим тоже. Но следом встретим третью — уже уставшие, а может и раненые. Четвёртую и пятую встретим обессиленными. Пять сотен для нас — это много.

Спартак остановился.

— Значит ли это, что они победят?

Он посмотрел на наши лица — на мгновение я встретился взглядом с его глазами.

— Нет, — сказал Спартак. — Это значит только то, что мы не можем себе позволить драться плохо. Мы должны экономить силы, совершать меньше ошибок. Чтобы не только победить, но и сохранить наш отряд. Для этого нам и нужны тренировки. Опытные бойцы, натренированные биться вместе, воюют лучше, чем сбившиеся в кучу одиночки. Римляне это доказали. И мы используем это знание им во вред. Обратим его против самих римлян. Мы будем биться в строю: грамотно и уверенно. Не позволим забрать наши жизни и нашу свободу. После сотни придут пять сотен. Дальше явится тысяча. Потом ещё больше. Я вам об этом уже говорил.

Спартак прикоснулся к рукояти меча.

— Поэтому мы продолжим готовиться. Будем тренироваться. Не ради доходов Батиата, не ради восторгов толпы. Ради свободы и жизни. Наших свободы и жизни. Мы вольные люди, что бы об этом ни думали римляне. Мы отстоим свою свободу с оружием в руках. Мы, как никто иной, умеем сражаться. Научились побеждать противника один на один. Научимся сражаться и в строю. Вы уже представляете, как это делать. Скоро будете держать строй так же уверенно, как ещё недавно колотили палус. Люди из Капуи — не последние. Однажды мы продемонстрируем свои успехи и легионерам. Которых рано или поздно пришлёт Рим. И мы победим. Если продолжим тренировки.

Спартак выдержал паузу, вскинул подбородок.

Затем произнёс уже на полтона тише:

— Я повторяю то, что говорил вчера. Слушайте.

Он взмахнул рукой и указал на дорогу, уходившую вниз с Везувия.

— Сегодня утром двое уже ушли, — сообщил Спартак. — За ними не послали погоню. Их не вернули сюда под угрозой смерти и не связали. Мы не отправили их на крест: ни вы, ни я. Они свободные люди, как и мы, и выбрали свою дорогу.

Я бросил взгляд за спину Спартака: на Крикса — тот нахмурился.

Спартак покачал головой и сообщил:

— То же право есть у каждого из вас, у каждого из свободных людей. Кто считает, что это не его война, может уйти. Кто рассчитывает добраться домой в одиночку, может уйти. Кто считает, что свобода — это никогда больше не выполнять чужих приказов, тоже может уйти. Это ваше решение. Вы приняли его самостоятельно. Я не назову никого из вас рабом только потому, что вы выбрали не мою дорогу. Не нашу дорогу. Скоро мы будем сражаться. Победим мы или умрём — зависит от вас и от вашего решения. Врагов будет много. Они хорошо подготовятся и попробуют отомстить за прошлое поражение. Чтобы победить их, мы продолжим тренировки.

Он обвёл взглядом строй.

— Помните: выбора в бою уже не будет. Ваши действия в бою определят результат этого боя. В большом бою побеждают не одиночки. Победу в таких боях приносят стойкость, слаженные действия и чёткое выполнение приказов командиров. Армии побеждают только так, и никак иначе. А мы с вами пусть пока небольшая, но армия. Это мы уже доказали в прошлом бою. И докажем снова — тем самым сотням капуанцев, которые придут за нашими жизнями и свободой. Мы победим их, но только вместе. Если будем действовать чётко и слаженно. Не мне вам говорить, как важны тренировки. Поэтому мы их продолжим. Сегодня. И будем тренироваться столько, сколько сможем — до самой битвы.

Спартак замолчал.

Несколько мгновений я слышал только шелест листвы над головами и щебет птиц.

— Мы уже получили свободу, — продолжил Спартак. — Батиат больше не решает, когда нам есть, когда спать и когда выходить на арену. Но этого мало. Мало, для настоящей свободы. Пока римляне не смирились с нашей свободой, мы не можем опустить оружие. Каждый день, который капуанцы потратят на сбор своего отряда, мы потратим на подготовку нашего. Когда они поднимутся на Везувий, они встретят здесь не испуганных беглых рабов. Они встретят войско. Вооружённое и хорошо организованное.

Спартак отступил на шаг.

— Кто решил уйти, — сказал он, — пусть сделает это прямо сейчас. С оружием в руках, без нашего осуждения. Кто остаётся, остаётся с нами до конца боя и подчиняется своему командиру.

Он посмотрел на Эномая и Крикса, сказал:

— Командиры, командуйте.

Спартак повернулся к нам и объявил:

— Не будем терять время. Капуанцы уже готовятся. Подготовимся и мы.

После речи Спартака началась тренировка — мы снова носились с оружием в руках по лагерю, занимали свои места в строю (по команде командиров отрядов). Сегодня в наших действиях уже просматривался порядок: по команде руки сами хватали оружие, а ноги несли по знакомому маршруту на знакомое место. Спартак наблюдал за нашими действиями с возвышения, обменивался замечаниями со своими ближайшими помощниками. От него же следовали первичные команды, которые подхватывали Крикс и Эномай — передавали их командирам наших отрядов. Утренние лепёшки улеглись в животе (этому поспособствовал бег трусцой), сонливость отступила.

Беготня по лагерю стала разминкой (на этот раз, недолгой). После неё мы построились в колонны и отправились маршировать — по дороге, по заросшему деревьями и кустарником склону, у подножия горы. Вчерашняя тренировка прошла не зря: мои ноги сами выполняли приказы Виромара — не отвлекали голову от размышлений. В мыслях вертелись обрывки речи Спартака. Пятьсот человек из Капуи — это мотивационный образ или реальность? С учётом вновь прибывших (которых бойцами я называл сейчас лишь с натяжкой), спартаковцев было чуть больше сотни. Соотношение один к пяти — это мотивировало держать строй (причём, не только меня).

К вечеру гудели ноги — не руки, как это случалось в людусе. За весь тренировочный день я ни разу не вынул из ножен меч. Зато раз в десять превысил ту ежедневную норму шагов, на которой в прошлой жизни настаивал мой старший сын — чтобы я нагружал сердечные мышцы и не прирос ягодицами к дивану. Я видел, как устало рассаживались на свои настилы бойцы у соседних костров. В очередной раз подумал о том, что нам повезло с ранением Бренна — нога Бренна (по словам Меды) шла на поправку, но не спеша. И эта неспешность позволила нам завтракать, обедать и ужинать словно в ресторане — всю суету у костра взял на себя Бренн.

Третий день тренировок начался всё с той же беготни. Вот только теперь она не походила на хаос: осознанное движение бойцов уже просматривалось — это отметил и наблюдавший за нами с возвышенности Спартак. Утром расположение лагеря покинули трое (при том, что вчера под вечер к нам явились человек пять — беглые). Все трое были не из гладиаторов — прибившиеся к нам уже тут, на Везувии. Уход этой троицы я за потерю не посчитал. Выслушал рассказ всезнающего Бренна о том, что этих троих лишили оружия их же товарищи по отряду. Посчитали, что оружие было для них лишь авансом (не заслуженными трофеями), который они пока не отработали в бою.

Четвёртый день тренировок начался с появления новичков — не с бегства. Мне он запомнился тем, что мы приступили к «боёвке»: уже не только ходили по склонам, но и развёртывали отряд в шеренгу, теснили вниз по склону бойцов из другого отряда (те в свою очередь теснили нас). Бодание щитами на тренировке казалось весёлым делом. Я стучал наконечником копья по шлемам «противников» — помечал «убитых» и «раненых». Изредка менялся щитами с Требием и становился в первую линию — отрабатывал «щитовика». Вечером Виромара позвали к начальству — вернулся он в компании двух коренастых мужчин: новых бойцов нашего отряда.