Бренн тихо присвистнул: не завистливо — скорее, восторженно.

Виромар прошёл мимо костра и вложил мне в руки шерстяной плащ.

Между чёрными кронами дубов я видел густо усыпанное звёздами небо; знакомые созвездия терялись на нём среди сотен более слабых точек, которых я почти никогда не видел дома. Через середину неба протянулась широкая белёсая полоса Млечного Пути, неровная, местами разделённая тёмными провалами. Над верхним склоном Везувия звёзды начинались сразу от зубчатой линии горы. Ни одного городского зарева не было достаточно близко, чтобы их заглушить. Я натянул на грудь лишённое грубого ворса сукно плаща — неожиданно ценный подарок от Спартака. Главная его ценность открылась именно сейчас, ночью, когда разогретая за день солнцем земля остыла, а южная жара Италии сменилась ночной прохладой.

Справа от меня посапывал Бренн. Сегодня он уснул счастливым. Моя жена наверняка бы при виде него повторила, что мужчины в любом возрасте остаются детьми, которые обожают игрушки. Меняются только сами игрушки. Ирина часто мне об этом говорила: каждый раз, когда я покупал новый автомобиль или обновлял компьютер. Интересно, сказала бы она это при виде моего нового копья? Я заметил, как по небу пронёсся метеор; Ирина считала, что заметить такое событие — к счастью. Я снова вернулся к не дававшим мне уснуть размышлениям: что именно для меня сейчас стало бы счастьем? Несколько дней назад главными моими вопросами было: останусь я в людусе или приму участие в восстании Спартака. А теперь?

В сравнении с восстанием, дорога к получению руниса выглядела относительно стабильной. Несколько лет успешных боёв (шанс погибнуть на арене не сильно превышал статистику автомобильных аварий в моём «родном» времени). Я слышал, как гладиаторы говорили о семи-десяти годах — за это время «лучшие» уже оказывались на свободе. Стать «лучшим» и обрести свободу и право находиться в Римской республике? Или сомнительная возможность сбежать через Альпы в Боспорское царство, а лучше и вовсе — в дикие леса, откуда Риму уж точно не выдадут беглых рабов? Оба варианта не выглядели привлекательными. Мысли метались в поисках третьего. А в голове вертелись строки из песни: «…Видишь там, на горе, возвышается крест…»

Я проснулся от запаха запечённого теста. Открыл глаза — Бренн уже хозяйничал у костра (с мечом у пояса). Я приподнял голову, заметил: чёрный край склона уже отделился от неба тонкой серо-голубой полосой, из темноты проступили стволы ближайших деревьев. Звёзды погасли. Солнца ещё не видно, но вершины деревьев уже темнели на фоне неба. Я понаблюдал за тем, как Бренн возился с лепёшками. Он отрывал от густо замешанного теста небольшие куски. Расплющивал их между ладонями в круг толщиной примерно с палец. Разгребал палкой красные угли, укладывал в очаг будущие лепёшки. Сверху присыпал их золой. Бренн уложил очередную партию, отряхнул руки. Почувствовал мой взгляд (или заметил, что я не храплю) — повернул в мою сторону лицо.

— Двое ушли, — сказал он (вместо «доброе утро»). — Только что.

Бренн указал рукой в направлении спускавшейся по склону дороги, добавил:

— Из Криксовых. Просто… ушли.

Он повернулся к костру. Ветер пошевелил волосы у него на макушке. Всхрапнул Требий.

Бренн повернулся, взглянул мне в глаза и спросил:

— Лепёшку будешь?

Лепёшку я съел ещё горячей, стряхивал с корки серую золу. Пока жевал, лагерь просыпался. Просыпались и бойцы нашего отряда — сегодня обошлось без командирской побудки: сказалась привычка к гладиаторскому режиму — подошло время для давно всем привычного похода к ларарию. Здесь, на Везувии, ларария не было (ближайший я видел на перекрёстке примерно в километре от склона). Но привычка осталась. Бойцы открывали глаза, но слышали не грохот отодвигающихся засовов, а потрескивание углей в костре. А вот запахи еды были почти привычными: Бренн взвалил на себя бремя готовки завтрака (словно отрабатывал полученный вчера гладиус) — ароматы лепёшек отгоняли сон и привлекали к нам завистливые взгляды бойцов соседних отрядов.

Виромар позавтракал одним из первых (поспешно, обжигая язык и руки). Будто чувствовал, что времени на завтрак ему дадут немного. Примчался посыльный от Эномая. Наш командир вытер о тунику руки и поспешил в расположение руководства. Говоривший с утра больше других Бренн сменил тему монолога: перешёл к обсуждению запланированных на сегодня тренировок. Отсыпал нам порцию мудрых советов (будто десяток лет прослужил в римском легионе), отмахнулся от посыпавшихся в его адрес шуток. Раздал очередную партию лепёшек и уточнил наши пожелания относительно грядущего обеда. Новый поток шуток прервало возвращение Виромара. При виде хмурого лица командира мы умерили поток красноречия и поинтересовались, что произошло.

— Скоро узнаете, — пообещал Виромар. — Сейчас будет общее построение.

С разных концов лагеря зазвучали команды к построению. Бойцы отреагировали на них уже почти привычно: подхватывали щиты и оружие, сходились в общий строй, становились на свои вчерашние места. Я взял парму и новое копьё, промчался по заученному маршруту, пристроился в строй рядом с Требием. Взглянул на Виромара — невольно представил, как тот сейчас достанет секундомер и проверит, уложились ли мы в норматив. Ощутил прелести копья — опёрся о древко. Требий сплюнул себе под ноги, примостил на землю перед собой здоровенный скутум (я снова порадовался, что и меня тоже не одарили большим щитом). Виромар прошёлся взглядом по нашим ещё сонным лицам, словно проверил наличие всего численного состава своего отряда. Выжидающе взглянул выше по склону, откуда спускались Спартак, Эномай и Крикс.

Вожди вышагивали решительно, точно задумали толкнуть мотивационную речь перед сегодняшней тренировкой. Я невольно вспомнил утренние слова Бренна — о тех двоих, которые на рассвете ушил с горы. Подумал: предвидел ли вчера Спартак этот уход? Или надеялся, что ничего подобного не случится? Спартак, Эномай и Крикс проследовали к тому же месту, где стояли перед строем вчера. Бойцы отрядов взглянули на свих непосредственных командиров — всё ещё ждали: строй вот-вот распустят, и повторится вчерашняя тренировка (суета, беготня по лагерю). Но командиры молчали, следили взглядами за обменявшимися короткими фразами Спартаком и Эномаем. Я посмотрел на мрачное лицо Крикса — решил, что причина его мрачности в тех самых сбежавших сегодня утром бойцах: ушли именно его подчинённые.

Спартак вскинул руку — голоса бойцов стихли.

Спартак прошёлся взглядом по строю и произнёс:

— Вчера я сказал вам, что наше спокойствие продлится недолго: Капуанцы не успокоятся. После первой неудачи Капуя пришлёт за нами больше людей. Не сотню, как в прошлый раз. Они хотят вернуть своё имущество. Или наказать мятежников — по-римски. Так вот: капуанцы спохватились быстрее, чем я ожидал. Сегодня утром мы получили вести из города. Сейчас, в это самое время, капуанцы собирают новый отряд. Вооружают людей, готовят припасы. Торопятся, не жалеют денег. Сколько именно они пришлют к нам бойцов на этот раз, пока не знает никто. Но говорят, что несколько сотен — точно. Вполне возможно, что к нам явятся из Капуи пятьсот бойцов, если не больше. Пятьсот хорошо вооружённых бойцов.

Строй возбуждённо загудел.

Спартак выждал, пока голоса стихнут, и продолжил:

— Они ещё не выступили. И вряд ли выступят завтра. Это хорошо. Значит, время у нас есть. Я думаю, что несколько дней. Если повезёт, то у нас будет неделя на подготовку.

Он повернулся и показал рукой вниз, в сторону равнины.

— В прошлый раз оттуда пришло немногим больше сотни человек. Они считали, что поднимутся на гору, разгонят беглых рабов и вернутся домой с победой. Вместо этого они оставили на Везувии своё оружие, а многие и погибли. Они нас недооценили. В этом была их ошибка. Второй раз такой ошибки они не сделают. Теперь в Капуе знают, что здесь не толпа безоружных беглецов. Они знают, что мы хорошо вооружены. Знают, что мы умеем драться. Поэтому и собирают большой отряд. Чтобы точно добыть наши головы.