«Спартааааак!» — принёс из-за спины ветер. Слева дёрнул раненой щекой Требий. Капуанцы замерли. Я тоже прислушался. «Спартааааак!» — повторили там, позади от нас на склоне, десятки голосов: радостно, торжествующе. Проигравшие так не кричат. Мёртвые вообще не кричат — голосов было много, они не умолкали. Я ухмыльнулся — треснула подсохшая на солнце губа. Я пристально взглянул на капуанца — того, что держал строй напротив. Тот недовольно нахмурился. В рядах капуанцев зароптали. Крики на склоне не стихали. Зашуршала одежда, шаркнули по дороги подошвы сандалий — там, в глубине капуанского построения.

— Спарта-а-ак! — заорал позади голос Бренна.

Я стукнул мечом по кромке щита и поддержал:

— Спарта-а-ак!

— Спарта-а-ак! — затянули справа и слева от меня.

— Спарта-а-ак! — вторили голоса на правом склоне.

Я смотрел в глаза капуанцу и орал:

— Спартак!

Капуанец нервно дёрнулся. Крики на дальнем склоне не стихали. Они будто бы приближались. Капуанцы занервничали, попятились. Первыми подались назад дальние от нас ряды капуанского строя. Я это услышал, в просветах между капуанскими щитами и головами появились деревья и участки пустой дороги. Услышали шум и первые ряды капуанцев. Бойцы оглядывались, переглядывались… попятились. Уже три метра между нами. Я опустил щит, выпрямил спину. Прикоснулся к бедру нагревшимся на солнце клинком. Строй капуанцев сдвинулся на метр. Ещё на один. Медленно, но расстояние между нами увеличивалось.

— Стоим! — скомандовал Виромар. — Держим строй!

Капуанцы отступили: вполне организовано, увели раненых. На склоне у дороги остались только убитые. Мы видели их издали — не меньше десятка тел. Близко не подходили: по-прежнему стояли на дороге, пусть уже и расслабленно — щиты у ног, мечи в ножнах. Я подобрал копьё, стряхнул с наконечника дорожную пыль. Обернулся и впервые с начала этой послеобеденной битвы отыскал взглядом Бренна. Тот сидел на камне — что меня удивило. Удивление схлынуло, когда я заметил: Бренн кривил губы и наглаживал раненую ногу, а в паре шагов от него на склоне у дороги лежали два мёртвых капуанца.

Виромар и Требий тоже обернулись, смотрели в направлении всё ещё звучавших вдалеке криков. Туда же посматривал с правого склона Катуген (как всегда — исподлобья). В отряде Катугена на ногах остались шестеро бойцов. Один сидел на траве, ещё один — лежал на склоне, неподвижно. Я прикинул наши потери. Один убит: из новичков — лежал уткнувшись лицом в траву. Второй, из людуса Батиата, стоял согнувшись, прижимал руку к пробитому боку. Между его пальцев сочилась кровь. Виромар отправил его наверх, в лагерь. Ещё трое рассматривали порезы и ушибы — не мешавшие продолжить бой.

Я ощупал себя — цел: ни царапины. Взглянул вслед уже скрывшимся за поворотом капуанцам. Прикинул, что при таком соотношении потерь, полегли бы на дороге все — и мы, и они. Мы потеряли бойцов меньше, но капуанцев было больше. Кто бы ни победил — то была бы Пиррова победа. Я посмотрел в направлении всё ещё звучавших вдалеке возгласов. Не сомневался, что Спартак победил — только прикидывал, кого именно потеряло его войско. Крикс и Эномай в романе погибли (как и сам Спартак), но уже после того, как завершилось пребывание спартаковцев на Везувии. Но о многих других — в романе ни слова.

Бренн поднялся на ноги, скривил губы. Я подумал о том, что о судьбе Бренна историки не упоминали, как не написал о нём и Джованьоли. А значит, он (как и я) мог не пережить любое сражение — даже сегодняшнее. Пока нам везло. Но кто его знает, доживём ли мы при таком количестве сражений до… крестов. Я бросил взгляд вниз, на дорогу — движения там не заметил. Погладил ладонью древко копья: проверил, не появились ли там вмятины или царапины. Зажмурился от яркого солнечного света. Принял из рук Требия бурдюк с водой, сделал пару глотков. Передал воду Бренну, задумчиво посмотрел на манящий ковёр травы.

— Стоим на дороге, — скомандовал Виромар. — Приказа отходить не было.

Приказ на отход с дороги принес нам отряд Крикса. Бойцы появились вверху на склоне и рванули к нам, точно намеревались сходу ринуться в схватку. Отсутствие врага заметили издали — сбавили скорость. Мы следили за их приближением. Я отметил свежие отметины на щитах, кровь на одеждах. Бойцы устало улыбались, явно не расстроенные тем, что новый бой не состоится. Они подошли ближе — взглянули на баррикаду из капуанского оружия на дороге и на свежие трупы капуанцев у обочины.

Их командир выдохнул и объявил:

— Победа.

Бренн в бою не получил новых ранений, но до лагеря добирался, опираясь нам с Требием на плечи. При этом он не умолкал, точно устал от молчания за время боя. Мы в мельчайших подробностях узнали о его схватке с двумя проскользнувшими нам в тыл капуанцами («двумя сразу — не с одним!»). Бренн нам поведал, как выглядел наш бой со стороны (со спины) — особо выделил мою работу копьём. Рассказал, как бился на склоне отряд Катугена — туда тоже «пёрли» капуанцы, только не сроем.

Всё больше ощущалась усталость: два боя за день — это не две тренировки. Побаливала спина (даже больше, чем руки и ноги). Живот урчал от голода, ему подпевали животы Требия и Бренна. Я с сожалением вспомнил, что приготовить ужин было не кому. Но тут же вспомнил лежавших у поста Бренна мёртвых капуанца и отбросил сожаление по поводу неготового ужина: вполне обойдусь подсохшими лепёшками и сыром, если, конечно, в закромах Бренна обнаружится подобный запас.

Бренн повернулся ко мне и спросил:

— Серг, как считаешь: трофеи сегодня делить будем?

Я дёрнул плечом (тем самым, на которое опирался Бренн).

— Понятия не имею.

— Лучше бы сегодня, — сказал Бренн. — Мне нужен нормальный щит. Большой — с таким мне привычнее. И лучше сегодня: вдруг они завтра снова попрут?

«При оружии» мы сидели в лагере не больше часа — потом наблюдатели принесли весть: капуанцы сворачивали лагерь. Пообщавшийся с начальством Виромар рассказал нам, что на поросшем деревьями склоне капуанцы потеряли примерно сотню бойцов — ранеными и убитыми. По самым оптимистичным прикидкам засевший у подножия горы противник сейчас располагал как минимум двукратным превосходством над отрядом Спартака. Но Виромар считал: их больше, чем нас, в три раза — два сегодняшних боя не прошли для спартаковцев без потерь (это ещё мягко сказано). Но противник о наших потерях не знал: оба раза поле боя осталось за нами — подсчитать наши потери капуанцы не могли. Сборный капуанский отряд деморализован и утомлён. Только этими причинами я объяснил себе его бесславное возвращение в Капую. Победа Спартака (мною вполне ожидаемая).

— Отбились, — устало сказал Виромар и едва ли ни впервые за сегодняшний день улыбнулся.

Мы ответили ему радостными восклицаниями: не слишком активными — устали.

К вечеру лагерь окончательно ожил. Солнце опустилось к верхушкам деревьев; его свет стал мягче, почти золотым; и даже вытоптанная трава между нашими навесами не выглядела унылой. Длинные тени от дубов протянулись по склону; там, где между стволами оставались просветы, виднелось начинавшее краснеть небо. Жара уходила неспешно. От нагретой земли всё ещё тянуло теплом, зато ветер заметно посвежел и шевелил листья над нашими головами. Ниже по склону стрекотали кузнечики, перекликались пока ещё не спрятавшиеся на ночёвку птицы. От костров тянулся дым. В воздухе витали запахи свежеиспечённых лепёшек и каши.

Я поймал себя на том, что то и дело прислушивался. Не заиграла ли там, внизу, труба? Не закричали ли наблюдатели? Не застучали ли внизу, на дороге, подошвы сандалий? Не доносится ли звон железа. Похоже, не один я никак не мог поверить, что на сегодня всё закончилось. Бренн и Требий во время разговора тоже посматривали в сторону уходившей вниз по склону дороги. Я вытянул ноги, опёрся спиной о державший навес шест, оторвал зубами кусок лепёшки, посмотрел сквозь ветви на разукрасивший небо закат. Хороший вечер: спокойный, мирный. Он навевал хорошее настроение и сонливость — это если не прислушиваться к стонам раненых.