Таким образом, в течение десятилетия Уайтмен не только стал самым известным американским музыкантом и продал пластинок больше, чем кто-либо из его современников, но также преобразовал танцевальную музыку, переменил отношение мира к джазу и трансформировал роль вокала в популярной музыке. Есть разные мнения на предмет того, к лучшему ли оказались его преобразования, однако трудно спорить с тем, что ни один артист до или после него не оказывал на мир популярной музыки такого огромного влияния.

Пытаясь понять Пола Уайтмена или какого-либо другого музыканта прежних времен, мы естественным образом начинаем с прослушивания их пластинок. В конце концов, лучший способ узнать что-либо о музыке — это послушать музыку, а единственную возможность услышать музыку прошлого нам предоставляет запись. Эти записи до сих пор восхищают и удивляют нас и рождают ощущение путешествия во времени. Нам следует быть осторожными с этим чувством, так как старые записи имеют такое же отношение к исчезнувшим группам, что и ископаемые останки и скелеты — к вымершим животным. Некоторые позволяют провести более-менее точную реконструкцию, другие же ставят нас в положение человека, разглядывающего скелет павлина: мы видим базовую структуру костей и воображаем небольшую приземистую птицу — но если бы мы повстречались с живым павлином, то более всего нас поразили бы развернутый хвост и сияющие перья. Сказанное может выглядеть банальностью, однако музыкальная история часто пишется людьми, которые гадают над скелетом павлина. И подобную ошибку становится совершать все легче и легче по мере того, как записи начинают играть все большую роль в нашем музыкальном окружении.

Сейчас большая часть музыки существует для нас в виде записи и имеет весьма отдаленное сходство с чем-либо, что может быть исполнено без помощи звукорежиссера. Авторы вроде Эвана Эйзенберга и Марка Каца исследовали, каким образом и музыка, и наше к ней отношение менялись под влиянием технологий, позволивших нам хранить дома запечатленные выступления артистов и слушать их тогда, когда мы того пожелаем[409]. Даже когда мы идем на концерт, мы, как правило, ожидаем услышать там материал, знакомый нам по записям артиста, — и так было всю нашу жизнь, и, по большей части, всю жизнь наших родителей и даже дедов с бабками. В результате, даже если мы осведомлены о технических ограничениях старых записей и понимаем, что они способны дать лишь условное представление о коллективах, музыку которых они для нас сохранили, мы все же склонны оценивать сами коллективы через призму записей — и, как следствие, воображать, что поклонники, современные коллективам, рассуждали примерно в тех же терминах. Поэтому так важно помнить, что в первые десятилетия XX века записи играли относительно незначительную роль, и люди оценивали их иначе, нежели мы сегодня.

Так, например, весной 1923 г. Talking Machine Journal — периодическое издание, предназначенное для торговцев фонографами, — опубликовал в разделе «Музыкальный магазин» историю, озаглавленную «Продано 2 000 000 пластинок песни Whispering». Поскольку запись Уайтмена Whispering была одним из самых популярных хитов десятилетия и сделала автора национальным героем, для современного читателя естественным будет предположить, что речь в статье пойдет об этой пластинке, однако на деле все совсем не так. В начале 1920-х гг. музыкальная индустрия еще не интересовалась конкретными группами или записями, и хотя в статье упоминалось, что версия Whispering (в скобках обозначенная как «Уайтмен-сделанная» [Whiteman-made]), изданная компанией Victor Records, составляла более половины всех продаж на музыкальном рынке, здесь же сообщалось, что нескольким другим компаниям тоже удалось ухватить часть общего пирога[410].

В те времена обычной практикой был выпуск любого хита на всех крупных лейблах сразу. В разделе «Музыкальный магазин» регулярно публиковался список наиболее часто записываемых песен последних трех месяцев, в котором не фигурировали ни имя исполнителя, ни название звукозаписывающей компании — только издатель. В музыкальной индустрии запись все еще считалась чем-то вроде нот; по оценке Talking Machine Journal, хотя продажи нот самых громких хитов упали с миллиона копий до 500 тыс., этот провал компенсировался продажами более 860 тыс. копий той же песни на пластинках. Версия компании Victor обычно возглавляла список с полумиллионом копий («преимущество, причиной которого является Уайтмен»);

компания Brunswick в среднем продавала 300 тыс. копий благодаря Айшему Джонсу; лейбл OKeh показывал «поразительные результаты» благодаря Винсенту Лопесу; и Columbia составляла всем серьезную конкуренцию, имея таких артистов, как Фрэнк Вестфал[411], Пол Шпехт[412], Тед Льюис и Columbians[413]. У некоторых групп и артистов были преданные поклонники, но большинство покупателей, как правило, искало нужные песни, а не нужных исполнителей: они слышали Whispering или When Francis Dances with Me, шли в магазин и спрашивали записи этих пьес. Имя Уайтмена считалось гарантией качества, но если пластинок компании Victor не имелось в продаже, большинство вполне удовлетворялось альтернативной версией, записанной на Brunswick, OKeh или Columbia.

Резкие перемены всегда производят более драматичный эффект, нежели постепенные, но даже самые потрясающие технологические прорывы поначалу оказывают на нас весьма ограниченное влияние, потому что мы склонны находить им место среди привычных старых форм сообщения с миром. В результате, какими бы поразительными ни были новые технологии, их глубокий и продолжительный эффект становится заметен лишь спустя годы, а то и столетия. Возьмем для примера самую раннюю технологию записи: письмо существовало уже в течение тысячелетий, а книгопечатание — столетий, прежде чем люди привыкли к тому, что слова на бумаге — это нечто большее, нежели просто записанная речь. В литературе правили бал пьесы и стихи, которые писались для публичных представлений, а не для уединенного размышления над ними, и недаром «Кентерберийские рассказы» Чосера были оформлены как истории, рассказанные путешественниками на постоялом дворе. Даже после того как чтение стало вещью более-менее обычной, первые английские романы все еще маскировались под более привычные формы — «Памела»[414] представляла собой коллекцию писем, а «Робинзон Крузо» — мемуары потерпевшего кораблекрушение[415].

Пока письмо рассматривалось просто как способ фиксации и передачи речи, его недостатки были гораздо более очевидны, нежели достоинства. Оно содержало только слова, без тона, без пауз, без жестов, и любой предпочел бы услышать сочинения Чосера или Шекспира из их собственных уст, нежели просто прочитать то, что можно было зафиксировать на бумаге. Со временем, впрочем, по мере того как люди приобретали привычку читать про себя, а писатели сжились с идеей того, что их произведения будут усваиваться именно таким образом, последние начали осознавать, что существуют способы сделать написанный текст куда более сложным, выразительным и полным оттенков, нежели речь или театральное представление, и изобрели чисто письменные формы литературы, например роман.

Фонографические записи прошли сходный путь. Томас Эдисон изначально рекламировал фонограф как механическое средство для фиксации диктуемых в офисах документов, и даже когда записи превратились в рыночный товар, они все равно рассматривались как отпечатки существующих звуков — по большей части музыки, но также и шуток, поэм и рассказов, — которые не предлагают ничего нового помимо возможности сохранить эти звуки и носить их с собой. Какое-то время «говорящие машины» были новинкой, и люди платили за возможность услышать их в фойе театров, но как только они превратились в привычную домашнюю вещь — и когда были урегулированы все вопросы, связанные с копирайтом и отчислениями, — музыкальный бизнес естественным образом стал рассматривать пластинки как высокотехнологичную форму нотной записи. Как писал в 1926 г. Генри Осгуд: «Прибыль от нот ныне ничтожна по сравнению с той, какой она была десять лет назад. Люди предпочитают, чтобы радио, фонограф и механическое пианино играли и пели музыку за них, вместо того чтобы пытаться дурно исполнять ее самим»[416]. Этот сдвиг был ускорен популярностью рэгтайма, джаза и латино-ритмов, которые музыканту-любителю исполнить было куда сложнее, нежели старые добрые номера вроде After the Ball и Sweet Adeline, но фонограф в гостиной все еще выполнял роль салонного фортепиано.