К началу века, однако, городское население Америки росло беспрецедентными темпами, и социальные нормы менялись с учетом меняющихся запросов. Молодые женщины в городах наравне с молодыми мужчинами работали в офисах, магазинах и на фабриках, и впервые в истории тысячи их прибывали сюда сами по себе, как из деревни, так и из других стран. Историк Кэти Пайс пишет, что в начале столетия в Нью-Йорке обитало 343 000 работающих женщин, почти треть из них — в возрасте от 16 до 20 лет, и четыре пятых были не замужем[221]. Большинство их жили вместе с родственниками или же в частных квартирах с какой-либо старшей женщиной, присматривавшей за ними, однако у них уже имелась относительная экономическая независимость — и, что, возможно, еще важнее, ощущение личной независимости, — которые по тем временам были весьма новы. В целом у этих женщин отсутствовали те социальные возможности, которыми они обладали дома: они не могли ограничить круг своего общения друзьями семьи, так как те остались в Пекипcи[222] или в Польше. Так что если они хотели пойти развлечься, им приходилось пользоваться возможностями, которые не пришлись бы по вкусу их матерям. А потому в связи с появлением новых запросов возникновение танцевальных заведений нового типа стало неизбежностью.

Как и все сдвиги в социальной жизни, данная перемена потребовала времени, и проследить, как развивался этот тренд, сейчас довольно сложно. Газеты рассказывали о танцевальных залах в рабочих районах, только когда там кого-то пристрелили или зарезали, так что большинство сохранившихся источников представляют собой отчеты реформистских организаций, рассматривавших публичные танцы как опасность и описывавших только те их аспекты, которые отвечали их идеологии. Они редко упоминают музыку, которая играла в залах, или же специфические танцевальные стили, делая исключение только в том случае, когда нужно сообщить о непристойном поведении: «Мужчины и женщины тесно схватились в объятиях, женщины обвили руками мужчин… Он [прижимал] женщину прямо к себе, схватив ее обеими руками за зад… [здесь были] частые объятия, „ощущения“ груди и выпуклых задних частей»[223].

Тем не менее подобные отчеты позволяют до некоторой степени восстановить эволюцию публичных танцев. Так, например, когда чикагская Ассоциация по защите детства начала в 1910-е гг. изучать культуру танцевальных залов, таковых в городе насчитывалось уже три сотни, несмотря даже на то, что танцы оставались нерегулярным событием, которое устраивал либо менеджмент города, либо какой-либо клуб или частное общество. «Танцы рекламируются «подключателями» (pluggers), яркими цветными картами, на которых с одной стороны обозначается название танца, а на другой — популярная песня, часто непристойного содержания», — гласит один отчет. «Их распространяют в залах… и объявление следующего танца делается в залах через мегафон». Далее в отчете упоминается несколько типичных заведений, в которых происходит описываемое, — The Put Away Trouble Club, The Merry Widows, The Fleet Foot Dance Club, The White Rose Benevolent Association и The Dill Pickle Club[224]. Другие группы, особенно иммигрантские организации и клубы молодежи вроде YMCA[225] и YMHA[226], имели собственные здания или же, если у них хватало влияния, могли использовать большие школьные комнаты либо залы правительственных зданий. В целом танцы, которые исполнялись там, были более пристойными, и распорядители их немедленно пресекали всякие попытки похлопать локтями в стиле turkey trot, однако реформистские организации отмечали, что эти правила выполняются не повсеместно.

В то время реальность была такова, что танцевальные залы являлись одними из немногих мест, где молодые люди могли встречаться и общаться с представителями противоположного пола. Стили танцев не имели особого значения; можно было спорить на тему того, какой танец сексуальнее — вальс или turkey trot, но в любом случае приличные юные барышни приходили на танцы без надзора со стороны семьи. В прежние времена родители строго следили за тем, чтобы девушки танцевали на каждом балу с несколькими разными партнерами, так же как в 1950-е гг. они станут пытаться воспретить своим дочерям заводить прочные отношения. В описываемое время женщины стали ходить танцевать со своими бойфрендами и даже с незнакомцами. Как клубы с танцевальной площадкой, так и полноценные танцевальные залы, которые начали открываться в 1910-е гг., часто пускали женщин за уменьшенную плату, а то и бесплатно, исходя из предположения, что их присутствие привлечет мужчин. Среди девушек стало обычным делом ходить на танцы группой, приглядывать друг за другом и придавать друг другу храбрости. В Нью-Йорке они могли подать знак, что заинтересованы в знакомствах, начав танцевать вместе, — после чего, как ожидалось, двое мужчин должны подойти и «разбить» пару[227].

На свет рождались пугающие истории, в которых подобные женщины описывались как неизбежное зло на пути от «Танцзала к белому рабству», как гласил заголовок популярного в то время текста[228], однако большинство членов реформистских организаций признавали, что даже в самых грязных танцевальных залах можно отыскать множество приличных молодых людей. Джейн Аддамс, одна из самых известных чикагских антитанцевальных активисток, описывала «большое число молодых людей, самым очевидным образом честных деревенских молодых парней, которые стоят здесь, лелея тщетную надежду познакомиться с какой-нибудь „милой барышней“. Они с нетерпением оглядывают ряды девушек, многие из которых пришли в зал, движимые той же острой жаждой удовольствия и социального взаимодействия, которую испытывают одинокие молодые люди». И, несмотря на все опасности, «иногда подходящие юноша и девушка встречают друг друга в этих танцевальных залах, и роман, который начался так безвкусно, заканчивается счастливо и благоразумно»[229].

Аддамс писала свой текст в 1909 г., когда сказанное ею было еще довольно радикальной идеей. Перемены, случившиеся в 1910-е гг., особенно в области социальных свобод для женщин, произвели грандиозные потрясения в американской музыке и культуре. Публичные танцы пришли вместе с борьбой за выборные права женщин и средствами контрацепции, — все это были скандальные вещи, которые мы теперь принимаем как должное. И, подобно средствам контрацепции, перемены в области танцевальных ритуалов оказали влияние не только на молодых незамужних женщин, но и на семейные пары. Сегодня некоторые авторы обвиняют поколение бэби-бумеров[230] в нежелании взрослеть, словно это какое-то небывалое дело, однако то же самое обвинение уже предъявлялось в 1910-е гг. танцорам фокстрота средних лет и будет предъявляться вновь и вновь, по мере того как с помощью Артура Мюррея[231] наследники их вместе с новым поколением молодежи станут скакать под чарльстон, линди-хоп, румбу, джиттербаг, мамбо и твист[232].