Уайтмен со своими наработками оказал на танцевальную музыку двойной эффект: он вынудил старомодные оркестры модернизироваться и заставил джазовых музыкантов выучиться играть профессиональные аранжировки. Еще в 1922 г. в статье журнала Variety было отмечено, что «уайтменовская система голосоведения и оркестровок сделалась настолько распространенной среди музыкантов, что ныне случаи, когда какие-нибудь ребята просто вылезают на сцену и производят какой-то шум, стали исключительно редки»[375]. Разумеется, все эти перемены не следует считать заслугой одного Уайтмена — большинство из них, возможно, произошли бы и без него, так как поп-группы всегда подстраивались под перемены, а профессиональные аранжировки представляются логичным шагом в развитии джазовой музыки, — однако он оседлал эпоху; как поклонники, так и критики Уайтмена считали его бэндлидером, устанавливающим правила игры.

В 1924 г. Уайтмен сделался еще более масштабной фигурой. 12 февраля он дал в Aeolian Hall концерт, эхо которого слышится даже в наши дни. Будучи поименованным «Эксперимент в современной музыке» (An Experiment in Modern Music), концерт этот был попыткой презентовать уайтменовское представление о джазе как о серьезном симфоническом стиле — то есть, в конечном счете, как о будущем американской «высокой» музыки. В пресс-релизе, раздававшемся перед концертом, эта идея раскрывалась следующим образом:

Джеймс Риз Юроп в свое время делал аналогичную попытку представить современную синкопированную танцевальную музыку аудитории академических концертов; разные композиторы, от Скотта Джоплина до Клода Дебюсси, соединяли формальные оркестровки с ритмами рэгтайма; но концерт Уайтмена произвел беспрецедентное воздействие как на мир популярной, так и на мир классической музыки. Отчасти это произошло потому, что Уайтмен пошел на рискованный шаг смешения высокой и низкой культуры в нужное время, тогда, когда происходил эстетический сдвиг во всем современном искусстве и уже давал о себе знать уравнивающий высокое и низкое эффект кинематографа и радио; однако исключительный по силе отклик на его «Эксперимент» был также обусловлен еще двумя факторами: во-первых, Уайтмен являлся самой большой звездой американской популярной музыки, а во-вторых, на концерте впервые прозвучала Rhapsody in Blue.

Поскольку эту пьесу традиционно называют «Rhapsody in Blue Джорджа Гершвина», я хочу здесь подчеркнуть вклад Уайтмена в ее создание. Как обычно, его роль была скорее ролью менеджера, нежели музыканта или композитора, однако от этого она не становится менее значительной. Он работал с Гершвином и прежде в бродвейским ревю George White's Scandals of 1922, в чью программу были включены его оркестр и несколько гершвиновских композиций, среди которых были не только привычные песни и танцевальные мелодии, но и одноактная опера для актеров с начерненными лицами, «Блюз печального понедельника» (Blue Monday Blues). Слова к ней написал известный автор песен Б. Г. Десильва[377], а музыку оркестровал афроамериканский аранжировщик Уилл Водери. Хотя эта опера сейчас считается важной предтечей написанной в 1935 г. «Порги и Бесс»[378], Уайт[379] нашел ее столь мрачной, что отменил после первого же показа[380]. Тем не менее благодаря ей Уайтмен отметил амбициозное намерение Гершвина отойти от песенных форм Tin Pan Alley и, размышляя над форматом концерта в Aeolian Hall, объявил, что его программа будет включать в себя «джазовый концерт»[381], написанный молодым композитором. Данный факт оказался новостью для Гершвина: хотя он и обсуждал с Уайтменом подобный проект, но даже не приступал к работе, так что теперь у него оставалось всего пять недель на то, чтобы написать опус и отрепетировать его. Это весьма известная история: вкратце — Уайтмен велел Грофе писать партитуры пьес по мере того, как Гершвин набрасывал темы на фортепиано, и им удалось закончить сочинение в срок, с тем чтобы исполнить его на открытой репетиции для критиков и музыкантов 5 февраля — хотя его знаменитая интродукция появилась лишь на следующей неделе, когда кларнетист Росс Горман предложил Гершвину заменить «фортепианный» восходящий звукоряд более эффектным глиссандо[382],[383].

Вклад Гормана — хорошая иллюстрация того факта, что, как и Дюк Эллингтон, известный своей привычкой сочинять музыку не для абстрактных музыкантов, но для конкретных участников своего оркестра, Грофе написал партитуру «Рапсодии» непосредственно для оркестра Уайтмена. Как отмечает Морис Перес[384], который воссоздал концерт в Aeolian Hall в 1980-е гг., Грофе «не писал „труба 1“ или „труба 3“, чтобы обозначить, что нужно сыграть на том или ином нотоносце, он писал „Бюссе“ и „Росс“, чтобы обозначить, кто это будет играть» (в данном случае имеются в виду трубач Генри Бюссе и Горман)[385]. Оригинальная запись Уайтмена, с Гершвином за роялем, хорошо отражает данную индивидуализацию, звуча заметно причудливее и менее академично, нежели остальные исполнения, включая и более поздние записи Уайтмена с разными коллективами.

Rhapsody in Blue была для 1920-х гг. тем же, чем Sgt. Pepper для 1960-х, — работой, которая повлекла за собой радикальное переосмысление того, чем является популярная музыка. Ее представление было настолько успешным, что Уайтмен вскоре повторил весь «Эксперимент» в Карнеги-холле, а затем отправился в продолжительный концертный тур, программа которого включала только «Рапсодию» и единственный танец. Некоторые из конкурентов Уайтмена попытались повторить его успех — один из них, Винсент Лопес, уже планировал сходный эксперимент, когда Уайтмен забронировал Aeolian Hall, и именно поэтому последнему пришлось готовить программу в такой спешке, — но никакие их попытки даже отдаленно не произвели такого впечатления, как программа Уайтмена[386].

Классические музыканты и критики приходили на его концерты, слушали музыку и яростно спорили о достоинствах симфонического джаза. Арнольд Шёнберг заявил, что приобрел полную коллекцию записей Уайтмена и проигрывал их пластинка за пластинкой, чтобы понять секреты эффекта его инструментовок, в то время как Сергей Рахманинов сообщил, что Уайтмен возглавляет «лучший из оркестров соответствующего размера, который я когда-либо слышал»[387]. Другие сочли подобные панегирики идиотскими и раздражающими: они настаивали, что Уайтмен с его «Рапсодией» представил публике средней руки банальность. Так или иначе, отныне мало кто способен был игнорировать Уайтмена или же продолжать рассматривать джаз как примитивный шум. Как и The Beatles, Уайтмен восстановил связь поколений, придумав музыку, под которую молодые люди могли танцевать и которой их родители способны были наслаждаться как честной попыткой создать серьезное искусство. Тогдашняя поговорка гласила, что он «вывел джаз в люди» (made a lady out of jazz).