В кастрюле шипит сливочное масло, а затем лук и чеснок. Внимательно слежу, как лук становится чуть золотистым. Через пару минут туда же идут тыква, картошка, каперсы и бокал белого вина. Чуть помешивая, выпариваю алкоголь. В память без предупреждения врывается тёмная фигура в бомбере, но я быстро отгоняю это наваждение и вливаю мясной бульон. В воздухе повис уютный осенний дух. Экран телефона загорелся снова, но я его игнорирую. Через двадцать минут перемешиваю - тыква готова. Выключаю газ и погружным блендером (храни его двадцать первый век!) измельчаю все ингредиенты до однородности, вливая тонкой струйкой остатки бульона. Когда получилась бархатистая основа, добавляю немного сливок, щепотку соли и мускатный орех. Моя мама добавляла ещё веточку петрушки, но я этого не делаю.

— Ёжик, спускайся ужинать, — говорю я, вбиваю потрошёную говядину и аккуратно перемешиваю деревянной лопаткой.

В моей спальне тихо и темно. Кладу телефон на прикроватную тумбочку и ложусь на кровать, вдыхая аромат цитруса приправленным табаком.

Глаза закрываются, и эфемерный силуэт всплывает перед невидящим взором:Марк замедляется у лодыжки – туфля отправляется на пол, а капрон медленно скользнул по своду стопы, повторяя движения умелых пальцев.

Чувствительные точки на стопе вспыхивают огнём, ладонью провожу по внутренней стороне бедра, а в мыслях:пальцы скользят ниже. Медленно, задерживаясь на каждом изгибе тела. Снова пытаюсь шевельнуть головой – расплата шлепок по внутренней части бедра.

Рука сама скользит под уже намокший шёлк, а пыльцы выводят круги на клиторе, подражая сладостным движениям моего истязателя.

Ноги раздвигаются шире, внезапно я вздрагиваю, потому что тишину нарушает вибрация телефона.

В темноте экран вспыхивает ярко белым светом, я жмурюсь, и вижу сообщение от незнакомого номера. Палец лишь на секунду замирает над экраном – открыть.

Идёт загрузка медиафайла: на фото я в своей кухне сижу вполоборота и читаю книгу; голова опущена; длинная рубашка закрывает колени.

Дыхание замедлилось, я прислушиваюсь к каждому звуку, но в комнате лишь тишина.

Следом ещё одна фотография: я стою у зоны готовки; в руке деревянная лопатка; взгляд устремлён в окно. Ниже подпись: «я вижу все твои изгибы под этой тонкой рубашкой» .

Сердце бьётся где – то в горле, страх охватывает моё тело, вперемешку с горячей волной.

Тело дёргается, чтобы встать, но в эту же секунду снова приходит фото: я лежу на кровати; глаза закрыты; рука под тонким шёлком. Подпись: «избавься от одежды – хочу видеть тебя всю» .

Ладони вспотели, а я просто лежу, не в силах шевельнуться. Только пульсирующая точка внутри меня бьётся сильнее.

Я перед ним, как открытая книга, а голубые глаза – обрыв.

Снова вибрация телефона, открываю сообщение: «слушайся, моя девочка, или наказание последует незамедлительно».

Мне так хочется закричать, потому что я больше не принадлежу себе, но вместо этого я выключаю телефон, и зло накрываюсь одеялом почти с головой, пытаясь унять выпрыгивающее сердце.

И что ты мне сделаешь?

В этот же миг дверь открывается, и в мою спальню врывается высокая фигура в чёрном бомбере.

Одеяло спасительно накрывает меня с головой, но всё, что я слышу – это приближающие шаги к креслу в углу комнаты. С тихим, почти виноватым шуршанием кресло прогнулось под его весом.

— Подойди. — Голос спокойный, уверенный, но от чего я трясусь всем телом?

Мгновение, другое и я выхожу из защитной юрты, прямо к нему навстречу.

— Встань на четвереньки.

Я мотаю головой.

Голубые глаза сузились, руки притягивают меня к себе и быстро разворачивают, на ягодицу обрушивается шлепок. Не такой невесомый, как удар по киске – сильный, повелительный.

Я дёргаюсь, но не вскрикиваю, закусывая губу.

Просторная спальня, теперь мне кажется катастрофически маленькой, приземлённой.

Выполняю его приказ, награда – ласковые поглаживания по пояснице, ягодицам, бёдрам. Он будто изучает моё тело, неспешно водя горячими ладонями.

В комнате раздаётся лязгонье металлической бляхи на ремне, и этот звук в абсолютной тишине кажется мне оглушительным.

Всё, что я чувствую дальше – шёлк отодвигается в сторону, и твёрдая плоть оказывается во мне, теперь я не могу сдержать вскрик.

Толчок, ещё толчок. Шлепок по ягодице, который заставляет дыхание задержаться. В горле пересохло, и я пытаюсь выдохнуть, опуская голову.

Сильная рука наматывает себе на кулак мои волосы, заставляя смотреть прямо перед собой.

Наконец, я могу судорожно выдохнуть. Сладостная нега внутри живота собирается в один комок, заставляя выгнуть спину, но я слышу новый приказ: — не смей кончать.

Я зажмуриваюсь, толчки становятся сильнее, и в одну секунду его тело замедляется. Моя киска принимает его семя, но я остаюсь не с чем.

Рука отпускает мои волосы, а я сажусь к нему на колени и целую в губы.

Я возьму своё.

Поцелуй обрывается резко, Марк подхватывает меня на руки и укладывает на кровать, а после – садиться на край.

— Закрывай глаза, — тихо говорит он, больше не смотря на меня, скрывая что – то очень сокровенное, — слова не звучат приказом, а скорее предложением.

Рука сама тянется прикоснуться к его щеке, взъерошить волнистые волосы, но он резко перехватывает моё запястье. — Не надо.

Я не знаю, почему он такой, но вижу достаточно: маленького мальчика, который в детстве научился отключать, что нельзя вынести; тот, кто знает только такую любовь.

— Покажи мне, Марк, — мой голос дрожит, но я всё равно умоляю своего надзирателя.

Он отрицательно качает головой, и уже встаёт, чтобы уйти, но я пробираюсь очень близко к нему, накрывая поцелуем его плечо. Целую в шею, щёку, зарываюсь носом в его волосы, вдыхая аромат цитруса.

— Я хочу видеть тебя настоящего. — Шепчу ему в самое ухо.

— Нет. — Плечи напряженны, как у зверя, готовящегося к атаке.

— Прошу.

Я тяну за ворот его бомбера, он смотрит прямо мне в глаза, ища там ответы. Смотрит долго, будто ощупывает новое чувство, и в нерешительности встаёт, снимая куртку, а потом и свитшот.

Рука и грудь плотно забиты татуировкой, я всматриваюсь и дотрагиваюсь до плотного рубца, потом замечаю ещё один, и ещё, и ещё, кажется их несколько десятков на его теле.

— Ох, Марк, — выдыхаю я, – кто мог сделать такое?

Слеза скатывается по моей щеке, я смотрю Марку в глаза, он ловит мой взгляд – там нет ни осуждения, ни разочарования, ни укора.

Накрываю поцелуями каждый рубец, он нервно откидывает голову. Внезапно горячие ладони накрывают мои щёки, и его губы находят мои. Его поцелуй – покаяние.

Голос

Глава семь.

Голос.

— Архипов. Марк. Викторович.

Каждое слово, как удар хлыста. Зло, разочарованно, будто он перечисляет нечто настолько мерзкое, что этого просто не может быть в его родном сыне. Я снова прячусь под кроватью, вжимаюсь в пол до боли в костях. Воздух застревает в горле колючим комом, не давая ни вдохнуть, ни закричать.

«Вот бы ослепнуть».

«Вот бы исчезнуть» .

— Архипов. Марк. Викторович.

Топот становится ближе. С каждым отголоском его раздражённого голоса сердце ухает куда-то в живот.

«Что я сделал? Я ведь убрал игрушки…»

Его огромные босые ноги замирают прямо передо мной. Я пытаюсь протиснуться между ножкой кровати и стеной, но поздно. Он нашёл меня.

Утром я просыпаюсь одна. За окном хлещет дождь, ветер завывает раздирающую песню, и мне хочется вторить ему, вспоминая на губах поцелуй-покаяние. Сажусь на кровати. Ноги опускаются на мягкий ворс коврика - островка кофейного оттенка. На краю постели белеет обрывок бумаги:«Заеду сегодня вечером. Форма одежды спортивная» .

— Повинуйся, иначе снова будешь отшлёпана… Хотя кого это пугает, когда ты сама жаждешь служить?— Моя внутренняя богема встаёт на четвереньки, облачённая в чёрное кожаное боди. Её язык свисает, грудь вздымается часто-часто, подражая животному.