Подвешивания? — промелькнуло в голове, и мои глаза расширились.

Марк сел напротив меня, держа в руках конец верёвки. Было странно сидеть перед ним абсолютно нагой, но внезапно пришло ощущение, будто весь мой собственный вес сместился, равномерно распределяясь по узлам, как кровь по венам. Марк наблюдал: как меняется моё дыхание; как медленно опускаются плечи; как разглаживается морщинка на лбу. Воздух внезапно стал эфемерным, покалывание в теле - зыбким. В темноте комнаты существовали только бездонные голубые глаза и моё ровное дыхание. Марк чуть потянул на себя - тело почувствовало, как верёвка прошлась через все узлы, легко коснувшись кожи. В сознании проскользнули его слова:«Я хочу быть с тобой, так и ты просто будь рядом».

Наконец я поняла, что это и есть связь. Не нужно объясняться, кричать, что-то выяснять или доказывать. Достаточно просто быть рядом. Здесь боль и доверие слились в одно целое - тёмный язык любви.

Игра

Глава десять.

Игра.

Тёплым субботним утром я сидела на трибуне. Ветер играл листьями на площадке у поля. Секции студенческого сектора переполнены, а талисман-медведь активно махал лапами, подставляя то одну сторону, то другую для селфи. По периметру поля искрили рекламные баннеры. Игроки вышли на поле - все как один рослые парни. Капитаны собрались в центре: монетка взлетела. Глаза выхватили взгляд сына. Я кивнула ему. Ёжик кивнул в ответ. Линейные стороны выстроились по обе стороны от мяча, принимающая команда выстроила клин. Рефери поднял руку, продул свисток. Мяч взмыл вверх. Он завис на мгновение в прохладном осеннем воздухе, и все многочисленные головы повернулись туда же. Возвратник поймал его, прижал к рёбрам.

Чей-то пристальный взгляд испепелял спину. Оборачиваться не стала, только выхватила фигуру Ёжика. Два ряда исполинских тел столкнулись друг с другом на одной линии. Возвратник нашёл щель, рванул влево, налетел на корнера.

Взгляд со спины не думал смещаться. Я всё-таки оглянулась - на трибуне уровнем выше сидела девчонка: белые волосы собраны в пучок; слишком яркий макияж; кожанка застёгнута до соблазнительной линии груди.

Стоп, я её видела раньше.

Как на заказ, в памяти всплывает:«Минуя последний этаж, с силой дёргаю дверь подъезда, размазывая по лицу то ли пот, то ли слёзы. Невидящим взглядом проношусь мимо компании молодёжи. — Эй, старушенция, понравилось? — девчонка смеётся дерзко, громко. Хохот подхватывает парень в зелёной балаклаве с рожками. Я не реагирую, прибавляю шаг, но спину разрывает глухая боль. Оглядываюсь — в руках у малолетки бита. Не дав себе отчёта, с размаху бью её кулаком в нос».

Девчонка смотрит на меня в упор. Тот же дерзкий взгляд. Её рука играется собачкой на молнии - верх-вниз, верх-вниз. Самодовольная ухмылка касается тонких губ, она кивает на поле. Я всматриваюсь: исполинские фигуры собрались в один круг; квотербек - номер двадцать третий. Под шлемом не видно волос. Он что-то объясняет команде, бурно жестикулируя. Игроки начали разбегаться. Двадцать третий повернул голову на трибуны. Голубые глаза выдёргивают мой взгляд. Секунда, две - в уголках глаз собрались до жути знакомые морщинки. Центр всучил мяч между ног. Двадцать третий уверенно ловит его.

И тут до меня доходит - Марк. Это Марк. Он не просто ровесник Ёжика, он учится на одном курсе вместе с моим сыном.

Дерьмо!

Воздуха катастрофически не хватает, поле сужается до единственной точки - цифры на форме Марка. Он знал с самого начала, что я мать его сокурсника, или знакомство правда было случайностью? Снова оглянувшись, теперь уже на выход со стадиона. Тело дёрнулось - нет! Нельзя, мой сын в команде. Я должна досмотреть игру.

Двадцать третий заметил давление, без усилий уклонился от мяча. Закрутился и бросил высоко.

А Ёжик знает? Может, это у них дебильная подростковая шутка вроде «уложи в кровать мою мамочку за несколько дней»? Нет, Богдан так бы со мной не поступил.

Мяч взлетел по дуге, описывая круги в воздухе. Воздух… Мне становится трудно дышать. Судорожно расстёгиваю плащ.

Тачдаун! Трибуны превратились в один громкий, единый гул. Крики разрывали ушные перепонки. На ватных ногах заставляю тело подняться. На лице двадцать третьего не выражалось абсолютно ничего, только тихое спокойствие.

Когда игра закончилась, я спустилась к невысокому бортику и обняла сына: — Ты молодец, Ёжик. Богдан снимает шлем. Марк идёт уверенным шагом прямо к нам.Уходи. Зачем ты это делаешь? Уходи!

Шаг, ещё шаг. Мне хочется провалиться сквозь землю.

— Можно?

Меня охватывает неконтролируемая паника, когда плечи Марка равняются с плечами сына, и он по-дружески обнимает его. Голубые глаза разглядывают моё лицо.

— Мам! — голос сына выводит меня из оцепенения.

— Что, Ёжик? Прости, не расслышала.

— Это Марк. Мой друг. Я пообещал ему ужин в нашем доме, если мы надерём задницу кроликам. «Это исключено», — хочу выкрикнуть я, но натягиваю милую улыбку и отвечаю вслух: — Конечно, без проблем.

— Ты какая-то странная.

— Я очень переживала за тебя, Ёжик. Идите переодевайтесь, я жду в машине.

— У Марка «Хаммер», мы доберёмся. Заедем за хорошим вином.

Я киваю и целую сына в щёку: — Есть предпочтения?

Торс Марка чуть наклоняется вперёд, так, чтобы заметила только я: — Стейк. Горячий. Прожарка — медиум рэр. С обильным соком.

Я сглатываю и киваю.

Парни удаляются, а я стою на прохладном ветерке, трясясь, словно в лихорадке.

Трясущимися руками обсушиваю мясо бумажной салфеткой. Ставлю чугунную сковороду на огонь, жду, когда поверхность раскалится. Выливаю подсолнечное масло. Никогда - оливковое, оно горит. Кладу на сковородку одним движением от себя три стейка, чтобы горячее масло не попало на кожу. Открывается входная дверь. Марк снимает свою куртку и остаётся в чёрной водолазке, под которой соблазнительно играют мышцы рук. Я отворачиваюсь. Ёжик убирает в морозилку красное грузинское вино. Две бутылки. Моё любимое.

— Твоё любимое, мам, с синей этикеткой.

Я киваю: — Мойте руки, мясо подходит.

Корочка стала тёмно-золотистой, с подпалинами. Переворачиваю стейки, спрыскиваю листья романо трюфельным соусом и отправляю в глубокую миску. Следом - петрушку и малюсенькие помидорки. На талию ложатся мужские ладони. Я пытаюсь оттолкнуть Марка спиной, но тот лишь целует меня в мочку уха и спокойно садится за стол. Выключаю газ, мясо ложится на тарелки. Ёжик садится рядом с Марком, аккуратно расставляя бокалы. Тарелки опускаются на стол - сначала перед Ёжиком, потом…

Внезапно в голову приходит безбашенная идея:«Подыграю Марку, если ему того хочется, только вот буду играть на своих правилах» .

— Что ж, Марк, расскажи о своей семье.

Длинные пальцы едва нажимают на нож - на разрезе открывается тонкая коричневая кайма, за ней полоса розового, а в центре - сочная, тёплая, красноватая мякоть: — Моя мать сбежала от отца с каким-то рокером, когда мне и года не было.

Я не унимаюсь: — А отец?

Марк медленно отправляет кусочек стейка в рот, тщательно пережёвывая: — Вина?

— Пожалуйста.

Тело Ёжика дёргается, но Марк останавливает его, кладя ладонь на плечо: — Я принесу. Ты сегодня выложился по полной, отдыхай, друг. — Бархатный голос нарочито выделил последнее слово.

Высокая фигура не торопясь идёт к холодильнику, по кухне раздаётся короткий хлоп, и красное вино разливается по бокалам.

— Так что насчёт отца? Он работает в городе?

Голубые глаза темнеют: — Насколько мне известно - нет.

Я делаю добрый глоток вина: — Вахтовик?

— Мам, не наседай.

— Нет, всё хорошо. — Марк откидывается на стуле. — Ублюдок умер, когда мне было тринадцать лет. После - многочисленные приюты, а по достижении совершеннолетия я забрал единственное хорошее, что оставил мой отец - деньги. И вот я здесь живу уже два года.

Понимаю, что зашла за черту, которую Марк так старательно прятал, и замолкаю, пряча досаду и злость на себя в вине: — Извини.