— П ро ссс.

Не прощу – бью точно в колено, чтобы на всю жизнь запомнил, и он запомнит.

Ублюдок больше не двигался, я сжимаю рукоять биты до боли в запястье.

Чья – то рука хватает меня за плечо – зелёные глаза обеспокоены, брови сошлись у переносицы.

— Всё, друг, он своё получил. — Мягкий голос выводит меня на поверхность.

Бита падает на пол, накрываю руку друга своей – пальцы в мелких каплях крови.

— Идём, двадцать третий, — Богдан уводит меня в ванную, из крана льётся холодная вода.

Тщательно омываю руки, успокаивающий холодок обдаёт лицо.

Отражение зелёных глаз в заляпанном зеркале не осуждает, не судит, не клеймит: — надеюсь, она того стоила.

Смотрю в глаза, едва заметно кивнув.

Забираю биту и мы выходим. Запах вчерашней еды смешивается с металлическим, свежим.

Тёмный язык любви

Глава девять.

Тёмный язык любви.

— Думаешь, он заявит? — ловлю взгляд зелёных глаз в зеркале заднего вида.

— Переживаешь, что в грязном деле промелькнёшь?— Я на заднем сиденье чищу анорак от крови.

— Конечно, я переживаю, Марк. У меня нет столько денег, сколько у тебя, чтобы подмазать мусоров в случае чего. Если тренер узнает, меня лишат стипендии, Марк. Вдумайся в это! Я дорожу учёбой.

— Не надо было приезжать.

— Жестоко.

Машина плавно останавливается. Богдан глушит мотор, пальцы опускаются на ручку дверцы. — Не заявит.

Богдан кивает, выходит из машины. Я опускаю стекло: — Я позабочусь об этом.

— Завтра тренировка. Не опаздывай.

В полной темноте, сквозь шум ветра я могла различить бульканье воды, а через несколько шагов -ровный, низкий гул дизеля.

— Открывай, — шепнул он басовито, и моему взору открылся белый борт огромной яхты. Она тихо покачивалась на вечерней волне, будто убаюкивая. Закат разлился по воде расплавленным золотом. Взгляд выхватил витиеватые синие буквы: «Анастасия».

— Боже мой… — все слова вдруг забылись от детского восторга. Я порывисто обняла Марка.

— Всё самое лучшее для моей маленькой девочки.

— Ты сошёл с ума, — я рассмеялась громко и звонко.

Марк взял меня за руку, и мы поднялись на борт. Высокая фигура двинулась к штурвалу, а я просто стояла на одном месте, вдыхая речной воздух. Едва коснувшись ограждения, меня посетила странная мысль: «Разве это может быть реальностью?» Однако это была реальность. Марк кивнул на миниатюрный стол у диванчика тёплого кофейного цвета: — Чай?

Сейчас он, наконец, выглядел на свой возраст: ветер трепал его чуть волнистые волосы; серёжка в ухе; добрая, почти мальчишеская улыбка. Я кивнула, налила в стеклянный заварочник кипяток, добавила пару кусочков яблока, лимонные дольки. Капельки сока стекали по руке. Взяла салфетку, но Марк перехватил моё запястье. Губы коснулись подушечек пальцев, а потом - горячий язык. Рот приоткрылся сам, но Марк лишь опустил мою руку себе на бедро, добавил в чайник сухие зелёные листики и разлил напиток спокойно, размеренно. Будто только что мои пальцы не были у него во рту. От воды тянуло прохладой. Марк накинул мне на плечи шерстяной плед цвета оливы, хотя знобило по-настоящему не от ветра, а от того, как он смотрел - будто я для него вся жизнь. Марк заглушил двигатель и принёс на плоских идеально белых тарелках пасту с морепродуктами.

— Надеюсь, у тебя нет аллергии.

Я отрицательно покачала головой.

Он кивнул: — Отлично. Ешь.

Яхта дрейфовала, медленно поворачиваясь носом, и каждый поворот выкатывал перед нами новый пейзаж: то одинокого рыбака с тусклым фонарём; то пустой пляж; то просто воду, уходящую к горизонту.

— Ты доверяешь мне? — неожиданно для себя самой спросила я.

Марк ответил: — Да.

— Кто тебя ранил?

— Отец. — Над Марком снова повисла тьма, тёмной пеленой воплотившись в его глазах.

Я пододвинулась к нему, обняла, положила ладонь на щёку. — Ты должен мне рассказать.

— Нет.

Я резко поднялась на ноги и подошла к самому краю, заглядывая за борт. Чёрная вода не отражала ничего, только тьму, плотную и абсолютную, и в ней - моё собственное лицо, бледное пятно, которое и было всем, что отделяло мир от бездны.

— Я должна знать. Мне это просто необходимо, чтобы…

Сильные руки обхватили за талию. Горячие, но короткие поцелуи обрушились на шею, уши, щёки. Резко развернул к себе и поцеловал в губы - страстно, придерживая голову рукой, а после подхватил на руки. Следующее, что я почувствовала - давление ледяной воды. Голова оказалась на поверхности, я хватаю ртом воздух, но не могу произнести ни слова.

— Страх, Настя. Ты его чувствуешь? Вода у тебя в носу и горле шипит, тело начинает покалывать. Понемногу выворачивая душу наизнанку.

Меня начинает колотить, зубы отплясывают дрожь. Хочу пошевелить рукой, но она не слушается. — Всё твоё тело - это проволока, по которой раздаётся гул электрического разряда. Ты это чувствуешь, но столбенеешь. Зачем тебе это, Настя? Я хочу быть с тобой, так и ты просто будь рядом.

Дыхание сбивается, от холода тело бьют конвульсивные судороги. Ломота в икре настолько сурова, что я чувствую только её.

— Марк, я… — шепчу я, и мне самой кажется, будто я беззвучно открываю рот, как рыба.

— Дальше будет очень больно, Настя. Так больно, что всё твоё естество не сможет больше этого терпеть, но тело выдаст судорогу от нового пореза, напоминая, что ты ещё не сдох. Хотела чувствовать то, что чувствовал я? Наслаждайся!

— Не умею… Не умею пла… — От конвульсий я закусила себе щёку. На языке появился металлический привкус. Голова начала кружиться. Перед глазами поплыли белые пятна, губы онемели, а каждый стук сердца отбивал марш в висках.

— Не надо заглядывать в мою темноту. Просто люби меня, Настя!

Пытаюсь из последних сил удержаться на воде, но приходит спасительный ступор, который притупляет все остальные чувства, и я камнем иду на дно.

Марк скидывает вязаное поло и ныряет в воду. Всё, что я чувствую дальше - это сильные мужские руки.

Прихожу в себя в каюте на широкой кровати, полностью голая, под несколькими одеялами. Из иллюминатора просвечивается розово-жёлтый закат.

Марк заходит внутрь: голубые глаза потемнели; торс оголён; в руках джутовая верёвка:— На пол.

Горло ещё горело, поэтому я молча покорилась. Марк двигался, как пантера, окутывая первобытным страхом свою жертву. Верёвка легла на кожу медленно, почти ласково. Джут, натёртый пчелиным воском, пах летним лугом и деревьями. Марк начал с запястий, каждый виток ложился бережно, но страх в душе нарастал всё больше.

— Мне страшно, — сказала я и увидела в отражении зеркала на гардеробе, как Марк поднял голову.

— Отключи это чувство. Будь той, кто залез на высотку без страховки.

Марк опустил голову и зафиксировал узел большим пальцем, и прежде чем затянуть, посмотрел на одну половину моего лица - немой вопрос, готова ли я.

Я кивнула. Я готова.

Двойная верёвка прошла под ключицами, обогнула спину, методично вернулась под руки. Тёплые пальцы стянули узлы в области лопаток, заставляя прогнуться. Однако боли от сжатия я не почувствовала. Я была глиной в руках умелого гончара. Марк замедлился - верёвка прошла под ягодицами, сошлась на животе в узле. В отражении Марк затянул верёвку всей ладонью, чтобы распределить давление, а кожа не собралась в складку.

— Выдыхай.

Я повиновалась.

Застоявший воздух вышел изо рта единым потоком. Стало очень легко. Верёвка коснулась линии обвязки, ушла вверх, к затылку. Я сглотнула и на секунду задержала дыхание.

— Следи за дыханием.

Верёвка образовала ошейник, но не сомкнулась на шее. Я выдохнула со свистом. Марк поднял голову.

Губы пересохли. Я кивнула.

Ошейник из двух витков держит голову прямо, но мне совсем не больно. Марк встал, оглядывая свою жертву с ног до головы: — Сегодня обойдёмся без подвешивания.