— Ничего страшного. Стейк очень хорош, Анастасия Сергеевна.

Мне становится не по себе от произношения собственного имени, ведь из уст Марка это прозвучало пошловато.

— Да, мам очень холос. — Ёжик икает.

Я не заметила, как сын опустошил целый бокал. — Извините, похоже, мне над… — Тело сына покачивается, и Марк ловит его.

— Пойдём, друг. — Марк уводит его наверх, а я пытаюсь убрать со стола, но пальцы дрожат. Кажется, я поняла, кто мучил Марка.

Выхожу на задний двор, чтобы проветрить голову. За спиной открывается дверь, тёплые ладони ложатся мне на плечи. Я с силой дёргаю плечом и отстраняюсь на шаг: — По-твоему, это игра? Ты играл с самого начала или когда узнал, что Богдан - мой сын?

Марк качает головой: — Не играл и играть не пытаюсь.

— Почему тогда не сказал?

Подушечки пальцев дотрагиваются до моей щеки: — А что бы это поменяло? Настя, я ведь уже говорил - не усложняй.

Разворачиваюсь на пятках и толкаю его в грудь: — Не усложняй? Сын - это всё, что у меня есть. Он - самая уязвимая моя часть! Если бы ты сказал сразу… — Я резко замолкаю.

— То что? — голубые глаза смотрят испытующе, ожидая ответа.

Боясь своего же ответа, я молча выхожу за калитку, быстро двигаюсь по участку, спускаясь вниз по небольшому холмику. Высокая фигура вырастает прямо передо мной, рука с силой хватает за шею: — Отвечай.

— Ничего бы не… — хрипло выдавливаю я.

Пальцы на шее сжимаются сильнее, лёгкое головокружение обволакивает быстро.

— Ну! — голубые глаза стали цвета чёрной тины.

Я бью ногой по его колену. Пальцы расслабляются, и я срываюсь с места. Бегу быстро, стараясь не оглядываться, но до ушей доносится хруст ветки позади. Невольно оглядываюсь и запинаюсь за корягу, падая на сухие листья. Сильная рука разворачивает меня к себе лицом. Марк оказывается надо мной.

— Помо… — ладонь накрывает мой рот, пальцы другой руки касаются шеи, спускаются ниже. Голубые глаза разглядывают меня неспешно, торс наклоняется ниже: — Ты моя. Всегда будешь моей.

Сознание вспомнило тот день:«Вы уверены?» Сделав шаг к нему навстречу, пальцы касаются его тёплой кожи. Невольно я разглядываю сильные мужские руки, закусывая нижнюю губу: — Угу, — как под гипнозом бормочу я. Неожиданно парень обходит меня, будто я крошечная преграда, кладёт пакет в багажник, закрывает его и удаляется, а я всё ещё стою на одном месте, не в силах пошевелиться. Дура! Дура! Дура! Круто развернувшись, я в два шага оказываюсь у водительской двери, быстро сажусь в машину и пытаюсь вставить ключ в зажигание. Из открытого окна доносится: — Милая маечка.

В слезах я мычу, пытаясь произнести его имя, но по лесу лишь гулко прокатывается стук моего собственного сердца.

Деревья стояли плотно друг к другу. Надо было бежать к дому. Слёзы катятся по щекам, смешиваясь с грязью.

Марк чуть ослабил хватку: — Скажи это.

Тело застыло, язык стал ватным. Марк выпрямился, пальцы скользнули под платье: — Говори.

— Стоп.

Марк замер, бросил на меня короткий взгляд, поднялся и бесшумно шагнул в темноту между деревьями, а я ещё долго лежала на сырой земле, не в силах унять слёзы.

Тучи сгущаются

Глава одиннадцать.

Тучи сгущаются.

Под утро захожу в дом - холодные стейки, не допитое вино. Поднимаюсь по лестницам очень тихо, чтобы не разбудить Ёжика. На прикроватной тумбочке вибрирует телефон, подхожу и смотрю на экран: «Кики»— Алло.— Ёжик в игре?— Да.Слышу, как сестра выдыхает дым: — А ты как? Как работа? Освоилась?— Всё хорошо. — Коротко отвечаю я.Катя хмыкает: — Что-то не вериться.Я молчу.— Может мне приехать?О, боже только не это!— Приезжай, конечно, мы будем только рады. — Мой голос звучит настолько тихо, что кажется слишком тонким.— Не закрывайся от меня, Настя. Я не мать.— Это очень сложно.— Если ты мне расскажешь, то всё станет гораздо проще.— Мой парень... — Я замолкаю.Какой на хрен парень? Несколько раз меня трахнул - вот и всё. — Думаю я, но вслух говорю — он... сложный.Кики несколько секунд молчит, а после вдумчиво спрашивает: — сложный - типа сначала настойчиво звонит, а потом игнорит; или настойчиво звонит и днём и ночью.— Вообще не звонит.— Он точно твой парень?Как же чертовски она права!— Слушай, мы вчера отмечали победу Ёжика, а мне через несколько часов на работу.— Хорошо. Собираю вещи.

***Тело вздрагивает само, я замираю на одном месте. Осколки под моими ногами вибрируют от его размашистых шагов.— Архипов. Марк. Викторович. — Голос раскатистый, низкий, заставляет нервно перебирать нитки старой кофты.— Это она назвала тебя этим ублюдочным именем, и растешь ты жалким, ни на что не годным ублюдочным слюнтяем.Плечи начинают трястись, он хватает меня за ухо и тащит в кухню. Я зажмуриваюсь, челюсть сжимается до скрежета зубов.Останавливается резко, до ушей доносится звук открывающегося ящика стола. Лязгает металл. — По скрепи мне ещё, сучонок. Проходит одно мучительное мгновение, и холод металла касается груди. Острая, резкая боль пронзает моё тело. Пытаюсь вырваться, но огромная мозолистая рука держит крепко. — Стоп! — Голос приказывает, и я подчиняюсь, безвольно хныкая и принимая новый порез. Кажется, я намочил штаны.

Карминовый закат медленно опускается на одну сторону неба. Я приподнимаю балаклаву. Ветер несильный, но холодный - обдувает лицо.

— Как-то меня вчера размазало резко.

Я киваю: — Было дело.

— Долго вы ещё сидели? — Богдан болтает ногами над крошечными людьми. Его спина покоится на бетоне, руки сложены под головой.

— Нет. Твоя мама очень устала. Я ушёл.

— Да... Теперь она часто устаёт.

Я закуриваю сигарету: — Дай ей время.

Дверь на крышу распахивается, и Марика заходит вместе со своим дружком. Он, прихрамывая, направляется к нам. Я мгновенно встаю. Богдан поднимается тоже.

— Закат провожаете, как два пидора? Я молчу, выдыхая едкий дым. Богдан расправляет плечи: — следи за диалектом. — А то что? Твой пёс снова отмудохает меня? Ты - то у нас маменькин сыночек. Богдан делает шаг вперёд, я останавливаю его и выбрасываю окурок. — Что кулачки сжимаешь, всё равно ничего мне не сделаешь. Кулак выбрасывается точно в нос, ублюдок отшатывается. Из разбитого носа хлещет кровь. — Теперь твоя очередь, маменькин сынок, или так и будешь стоять, даже если узнаешь, что твой дружок трахает твою мамашу? — Ублюдок смеётся, раскатисто, едко. Богдан кидает на меня не понимающий взгляд, подходит вплотную. — Повтори.

Я хватаю друга за рукав, но он выхватывает руку.

Ублюдок харкает кровью прямо мне под ноги. — Марика видела её на этой крыше. Твоя псина засасывала её рот. Одним коротким выбросом, Богдан бьёт ублюдка в плечо. Тот отшатывается, но не падает. Толкает Богдана к краю крыши. Я делаю шаг, но Марика, как дикая кошка, кидается мне на спину. Закрывает ладонями обзор. Больно тяну её за волосы, вырывая пучок, она вскрикивает и ослабляет хватку.

Однако когда моему взору больше ничего не мешает, я вижу, как тело Богдана падает за край парапета.

Кровь прильнула к глазам.

Метнувшись за другом, падаю на край, но рука хватает лишь воздух. Он будто просто исчез, но пальцы до сих пор скрючены.

До ушей доносится отдалённый крик, я встаю, сжимаю кулаки и хочу размозжить черепушку ублюдка об бетон, из груди вырывается животный, утробный вой, но крыша уже пуста.

Тишина в доме кажется мне оглушительной. Чтобы отвлечься, решаю приготовить сырный суп, но сначала пишу сыну короткое сообщение: «На ужин сырный суп, долго не ходи». Убираю телефон в задний карман джинсов и начинаю резать картофель небольшими кубиками; следом -шампиньоны, морковь и лук. На дно сковороды отправляется кусочек сливочного масла. Когда он расплавился, добавляю растительное. Масло начало пениться - отправляю овощи и грибы, а в мыслях - голубые глаза ледяного цвета.

Почему так тяжело на душе?