— Ты омерзительна.

Замотав бёдрами, она выдыхает довольное: — Р-р-ррав! Мерзавка хохочет долго, раскатисто. Пытаясь заглушить её смех, беру смартфон, и набираю номер сестры.

Долгие гудки прерываются знакомым хрипловатым голосом: — Астья, семь утра. Что стряслось? От дурацкого прозвища, придуманного мамой, всё ещё коробит, но я улыбаюсь: — Кики, прости, что разбудила. Осенняя меланхолия.

— Так, включай старый фильм с Монро и посмейся от души. — На том конце щёлкает зажигалка.— Как его там…

— Мне нужна твоя мудрая голова. Представляю, как сестра падает в кресло-кокон, закидывает ногу на ногу, выдыхая сизый дым. — Было ли у тебя ощущение, будто ты сама не знаешь, чего хочешь? Будто твоё существо больше не может этого терпеть, но должно, потому что иначе нельзя?

Тело само оседает обратно на простыни. Позвоночник сдавливает невидимый корсет.

— Это как-то связано с Глебом?

— Может быть.

— С чем ещё?

В комнате пугающе тихо. С улицы доносится детский крик: «Мам!» Невольно прислушиваюсь, не позвал ли меня сын.

Нет. В доме тихо. Не позвал. Молчу.

— Или с кем? — голос сестры спокоен.

Молчу.

— Настя, если ты снова с кем-то встречаешься, в этом нет ничего плохого, — Катя замолкает лишь на мгновение. — Глеб был бы счастлив за тебя.

Как хорошо, что она думает, будто это всё из-за чувства вины перед погибшим мужем. Какого чёрта я вообще позвонила? Хотела рассказать, что незнакомец ночью ворвался ко мне в дом и поставил на колени? Или что мальчик, с которым я сплю, ровесник моего сына, а трахается, как маньяк?

Устало закрываю глаза: — Мне пора. — Отключаю вызов.

Листья на асфальте уже начали сохнуть, но всё ещё горят яркими красками. Открываю окно машины, салон быстро наполняется мягким осенним ветром. Солнечные лучи подсвечивают каждый одинокий лист золотом. Домой я захожу с двумя пакетами продуктов. Ёжик забирает один, помогая мне разложить всё по местам. Готовлю быстрый ужин, слушая рассказы сына о буднях в универе. Благодарю мысленно толстые стены нашего дома - по ночам он не слышит ни вскриков, ни шлепков.

Когда Ёжик уходит к друзьям, переодеваюсь в спортивный костюм с ветровкой на подкладке. Нахожу старенькие кроссовки, в которых ходила в походы с Глебом. За окном слышен ровный тягучий рокот «Хаммера». Выбегаю на улицу, сажусь в машину. На Марке полностью чёрный спортивный костюм-анорак без единого лэйбла. Голубые глаза скользят по мне с ног до головы. Длинные пальцы зарываются в мои волосы, затем он тянется назад и достаёт коробку.

— Надевай.

Внутри коробки чёрно-жёлтые скальники.

— Мы едем в горы? — непонимающе спрашиваю я.

Лёгкая улыбка касается его губ: — Лучше. А это, — на мои колени ложатся чёрная балаклава и перчатки, — наденешь у здания.

Невольно вспоминаю, как заливала краской щёки, убегая вместе с ним с крыши в прошлый раз. И, кажется, опять краснею.

Чёрт тебя побери!

Тёплая ладонь опускается мне на бедро, шурша складками ткани. Машина останавливается у огромного бетонного блока раза в два выше того, где мы были в прошлый раз. Руки мгновенно охватывает холодок. Марк берёт меня за руку. Натягиваю балаклаву, пряча страх.

Лестница старая: металл потемнел от дождей, краска облупилась, под пальцами чувствуются шершавые края. Стоя внизу, совсем не хотелось расставаться с ощущением твёрдой земли под ногами.Что я здесь делаю? Я же совсем не такая!

— Я буду рядом, — шепчет Марк в самое ухо.

Он стоит позади, накрывает мою руку своей. Наши пальцы переплетаются воедино, ладони ложатся на перекладину. Первый шаг даётся тяжело: я не столько поднимаюсь, сколько подтягиваюсь, вжимаясь спиной в его грудь. Перекладина под ногой дрогнула, короткий лязг металла показался оглушительным. Я вскрикнула. Марк на секунду замер, прислушиваясь.

— Ты должна доверять мне. Отпусти всё, что у тебя в голове. Отпусти свой страх.

Краска крошится под пальцами, холод пробирает даже сквозь перчатки. Через несколько неуверенных шагов лестница чуть качнулась от ветра. Я зажмурилась, чтобы не смотреть вниз, но глаза сами распахнулись туда, где двор стремительно отдалялся.

— Следи только за своим телом.

Я подняла лицо вверх и обнаружила, что широкую ладонь сменили пустота и холодный воздух. Пальцы начало жечь. Я вцепилась в железо так, что ногти впивались в ладони через ткань, боясь ослабить хватку хоть на секунду.

— Вдохни поглубже и посмотри чуть левее. — Взгляд падает на стык, покрытый рыжей коркой ржавчины.

— Перенеси вес осторожно, будто наступаешь на лёд. Дальше поднимайся сама. Поняла?

Ветер усилился, толкая в спину. Я кивнула.

— Скажи вслух.

— Я поняла.

На уровне четвёртого этажа лестница сделала поворот. Здесь впервые не хватило дыхания: воздух стал ледяным и колючим, каждый вдох отдавался в груди тупой болью. Я остановилась на площадке, упёрлась лбом в решётку ограждения. Несколько секунд просто дышала, пытаясь выровнять ритм.

— Ещё немного, Настя. — Его взгляд уверен. В глазах цвета бескрайнего озера нет ни капли страха. — Хорошо, — выдохнула я и полезла дальше, уже не думая о виде, а только о том, как бы не сорваться.

Пролёт, ещё пролёт. Пальцы немеют, приходится трясти кистью, возвращая чувствительность.

На предпоследнем марше я вдруг поняла, что перестала бояться. Когда наконец ухватилась за верхний край и подтянулась на крышу, то не почувствовала ни восторга, ни победы – только огромное облегчение.

Марк сидел на ребре парапета, свесив ноги. Под тканью едва заметны морщинки в уголках глаз - он улыбался.

— Иди сюда.

Взгляд невольно метнулся вниз, но я тут же заставила себя отвернуться.Как я сюда забралась? Только теперь я позволила себе выдохнуть, осознав: с ним мне действительно всё по плечу. Осторожно села рядом. Сильная рука сразу крепко обняла меня за талию. Город шумел где-то внизу, ветер пронизывал до костей, руки всё ещё дрожали. Марк взял меня за подбородок, заставляя посмотреть на него. Приподнял ткань балаклавы, обнажив только губы, и поцеловал. Ласково, мягко втягивая мой язык. Здесь, на этой крыше, он казался совершенно другим человеком. Он отстранился, расслабленно откинувшись назад, словно сидит на скамейке во дворе. Ноги болтались над пропастью, глаза спокойные, на губах та же лёгкая улыбка.

— Ты доверяешь мне? — спросил он.

Не думая, ответила: — Да.

Тёплая ладонь опустилась мне на спину, мягко, почти нежно, а потом наклоняет вперёд, за край парапета. Я вцепилась в его рукав, чувствуя, как белеют костяшки. Сердце ударило в рёбра так, что он наверняка услышал этот грохот. Желудок подпрыгнул к горлу, тело превратилось в сплошной беззвучный крик:держи, держи, не отпускай .

Он наклонил мой торс ещё чуть-чуть. Не сильно, но показалось, что сейчас я повисну над пропастью целиком. Ветер ударил снизу, куртка надулась пузырём и захлопала за спиной, раскачивая нас на грани между небом и землёй.

— Всё хорошо. Я рядом.

Воздух вырвался изо рта со свистом, горячая слеза скатилась по щеке. Однако, фантомная боль в плече пульсировала чуть тише, а образ умершего мужа перестал приносить одну только муку. Марк аккуратно вернул меня в вертикальное положение.

— Как же так, Марк… Ты исцелил меня, но сам исцелиться не можешь?

— Потому что я этого не хочу. — Он резко замолчал, голубые глаза потемнели.

Я вытянула ему раскрытую ладонь: — надо просто довериться.

Высокая фигура будто вросла в парапет, только ветер трепал капюшон моей куртки. Проходит секунда, две. Моя рука безвольно опускается, рассекая воздух. Ноги сами несут прочь. Несусь по лестнице высотки, на ходу срывая балаклаву и швыряя её в мусоропровод. Минуя последний этаж, с силой дёргаю дверь подъезда, размазывая по лицу то ли пот, то ли слёзы. Невидящим взглядом проношусь мимо компании молодёжи.

— Эй, старушенция, понравилось? — девчонка смеётся дерзко, громко.

Хохот подхватывает парень в зелёной балаклаве с рожками. Я не реагирую, прибавляю шаг, но спину разрывает глухая боль. Оглядываюсь - в руках у малолетки бита. Не дав себе отчёта, с размаху бью её кулаком в нос.