Роль английских комиссаров становилась все более сомнительной, поскольку в феврале капитуляция не состоялась. Карл VII пожаловался непосредственно Генриху VI, прямо назвав Гофа, Эйтона и Мандфорда, и обвинив их в том, что они прибегают к "уловкам, притворству и диссимуляции", и сказал своему племяннику, что он должен объявить их непокорными и отречься от них. Генрих тем временем отправил Адама Молейнса и Роберта Рооса во Францию. Они высадились в Онфлёре 15 февраля, а через три дня Ху снова написал Пьеру де Брезе, в панике узнав, что армия Карла уже вышла в поле и, по слухам, направляется для осады Ле-Мана. Молейнс и Роос имели "достаточно полномочий, чтобы обсудить и уладить дело Ле-Мана", заверил он Брезе, еще раз умоляя его использовать свое влияние, чтобы добиться отвода армии[683].
К тому времени, когда Молейнс и Роос в начале марта добрались до Карла, он находился в Лавардене, примерно в 9-и милях к северо-западу от Ле-Мана, где обосновался в замке, чтобы иметь возможность спокойно наблюдать за ходом осады. Орлеанский бастард получил командование армией и с помощью Жана Бюро и его знаменитых пушек начал первую официальную осаду города на севере Франции со времен Турского перемирия. Теперь у англичан не было выбора. Если и было что-то хуже, чем покинуть свои земли и имущество и отправиться в изгнание, так это перспектива потерять Ле-Ман в результате штурма и лишиться всего, включая собственной свободы и, возможно, жизни.
Молейнс и Роос не теряли времени, подтвердили соглашение, заключенное Гофом и Эйтоном 30 декабря, исключая только Френе-ле-Виконт, крепость, расположенную ближе всего к нормандской границе, которая должна была остаться в руках англичан, и Майен-ла-Жюэз, которую четыре дня спустя, 15 марта, они согласились сдать "реально и фактически" 27 марта. Чтобы подсластить пилюлю, Лаварденский договор также решал вопрос о компенсации: расплывчатое выражение "разумное обеспечение" было превращено в выплату 24.000 т.л. (1.4 млн. ф.с.), что, по расчетам, в десять раз превышало годовую стоимость уступленных территорий. Эта сумма не должна была быть выплачена наличными, но должна была быть вычтена из appâtis, взимаемых в Нормандии в пользу Карла VII[684].
Осажденные французами и преданные собственным королем, защитники Ле-Мана не имели другого выхода, кроме как сдаться. 15 марта 1448 года Мэтью Гоф и Фульк Эйтон с неохотой выполнили свое поручение и официально передали город Карлу VII. Однако у ворот Ле-Мана они выразили последний протест, заявив, что сдались только для того, чтобы обеспечить обещанный мир, и что их действия не отражаются на законности притязаний Генриха VI на суверенитет, и если французы не выполнят свою часть сделки, то англичане смогут законно вернуть себе Ле-Ман. Их протест был официально зафиксирован и зарегистрирован, а также одобрен Мандфордом и английскими капитанами, которые были его свидетелями[685].
Если бы Генрих VI и его послы бескомпромиссно отнеслись к сдаче Мэна, будущее могло бы быть совсем другим. Однако вместо того, чтобы рассматривать ее как обязательное условие для заключения мира, они увидели в ней выражение доброй воли, которое может побудить Карла заключить мир. Наивность тайной затеи Генриха теперь раскрылась во всей своей глупости, поскольку она обеспечила лишь 2-летнее продление Турского перемирия до 1 апреля 1450 года, которое Карл великодушно предоставил в день сдачи ему Ле-Мана[686].
Это была последняя уступка, которую Карл VII когда-либо сделал, поскольку он не собирался заключать постоянный мир как он сказал жителям Реймса всего через шесть месяцев после передачи Мэна, он уже решил, что вернет себе и Нормандию[687]. Готовясь к этому, в течение всего периода перемирия Карл VII провел ряд военных реформ, которые должны были преобразовать его армию. С помощью своего коннетабля Артура де Ришмона, который был главным инициатором этого процесса, он, наконец, провел некоторые изменения, которые пытался осуществить еще в 1439 году.
Живодеры исчезли, самораспустившись, присоединившись к королевской армии или перебравшись на более выгодные пастбища, например, в Италию. Проблема солдат, оставшихся без работы из-за перемирия, первоначально решалась путем отправки их вместе с Дофином в Эльзас. В следующем, 1445 году, Карл и Ришмон пошли дальше, создав первую постоянную армию Франции. Пятнадцать капитанов, выбранных королем, получили по роте из 100 копий, каждое копье — это подразделение, состоявшее из четырех или пяти бойцов, а не из одного латника. Роты проходили смотр и проверку королевскими маршалами и распределялись по регионам группами копий. Первоначально предполагалось, что они будут размещаться в городах, обнесенных стенами, и расквартированы среди жителей, но враждебность горожан к этой идее была настолько велика, что большинство добрых городов (bonnes villes) получили освобождение, заплатив вместо этого налог. (Это было сделано в дополнение к ежегодному налогу, установленному в 1439 году для выплаты жалованья королевской армии). Система оказалась настолько успешной, что в следующем году ее распространили на весь Лангедок, создав по приказу коннетабля еще 500 копий[688].
В апреле 1448 года, сразу после капитуляции Ле-Мана, была проведена еще одна реформа, в результате которой были созданы еще одни воинские формирования, известные как вольные стрелки или вольные лучники (francs-archers). В обмен на освобождение от некоторых налогов (поэтому их называли "вольными") каждая община, состоявшая из 50–80 домохозяйств, должна была за свой счет выставить одного бойца, обычно арбалетчика, для несения военной службы в королевской армии. Идея заключалась в том, чтобы создать общенациональный корпус обученных и хорошо экипированных солдат, которых можно было бы быстро и легко мобилизовать в случае необходимости. Побочным эффектом этой реформы стало то, что даже сельские общины и приходы стали заинтересованы в военных успехах Карла VII и в будущем каждый уголок страны имел своего представителя в той армии, которая теперь становилась поистине национальной[689].
Ни в Англии, ни в Нормандии таких мер принято не было, несмотря на предупреждения Саффолка Парламенту в июне 1445 года о том, что все опорные пункты герцогства должны быть перевооружены, пополнены и содержаться в состоянии готовности к возобновлению войны. Для того чтобы воплотить это в жизнь, не хватало ни политической воли, ни финансов. Ничего нельзя было получить из Англии, где женитьба Генриха и коронация королевы Маргариты опустошили все, что оставалось в казне. В герцогстве естественное искушение рассматривать перемирие как возможность платить меньше налогов на оборонительные сооружения, которые в то время были не нужны, отразилось на решении Генеральных Штатов, собравшихся в Руане весной 1447 года, отклонить просьбу о выделении 100.000 т.л. (5.83 млн. ф.с.). В конце концов, и только с трудом, большинством голосов, делегаты выделили всего 30.000 т.л. (1.75 млн. ф.с.), обязав правительство наложить дополнительный налог в размере 10.000 т.л. (583.333 ф.с.) по королевской прерогативе, которая не требовала их согласия[690].
Быстрота, с которой Карл VII собрал армию в 60.000 и двинулся на Ле-Ман, заставила англичан действовать. Наконец-то была начата подготовка к переезду Эдмунда Бофорта из Англии для вступления в должность генерал-лейтенанта и губернатора Нормандии. 31 января 1448 года, "на случай, если последует война", Генрих приказал срочно набрать 1.000 лучников для сопровождения Бофорта во Францию. 6 марта, когда шли приготовления к найму кораблей и моряков для переправы Бофорта через Ла-Манш, Генрих распорядился, чтобы Бофорт получил все 20.000 ф.с. (10.5 млн. ф.с.) ежегодной выплаты, причитающейся ему во время войны, вместо половины, которую он получал во время перемирия, поскольку, объяснил король, "нам стало известно, что великая сила осадила наш город Ле-Ман, и ежедневная жестокая война ведется с нашими подданными, находящимися там, что не является признаком мира, а лишь предвещает большую войну". В армию графа были добавлены еще 200 латников и 2.000 лучников, и кроме того, к Бофорту должен был присоединиться его свояк Джон Толбот, отозванный для этой цели из Ирландии. В конце месяца, в преддверии своей новой роли в Нормандии, Бофорт был возведен в ранг герцога Сомерсета, а 8 мая 1448 года, спустя целых 15 месяцев после своего официального назначения, он, наконец, официально въехал в Руан[691].
