Французы были столь же жесткими в своем первом заявлении, требуя полного отказа от прав и титула Генриха на корону и на все земли и сеньории, которыми он владел во Франции, а те, которые ему было позволено сохранить, должны были находиться под суверенитетом Карла VII, исконные землевладельцы восстановлены в своих правах, а герцог Орлеанский должен быть освобожден без уплаты выкупа.

После нескольких недель язвительных переговоров и многочисленных переходов из одного лагеря в другой герцог Орлеанский и герцогиня Бургундская пришли к компромиссу. В обмен на то, что они называли полумиром, то есть перемирием на срок от 15-и до 30-и лет, требования французов об отречении Генриха от короны и признании суверенитета Карла были отложены, французы, на период перемирия, признавали его право удерживать Кале с округой, нынешние владения в Гаскони и всю Нормандию с прилегающими территориями, за исключением Мон-Сен-Мишель. В течение всего этого времени Генрих должен был воздерживаться от использования титула "король Франции", как в устной, так и в письменной форме, восстановить всех изгнанных в результате завоевания в правах собственности и освободить герцога Орлеанского без выкупа, хотя тот должен был оплатить разумные расходы, понесенные в связи с его содержанием в плену.

Пока Бофорт оставался в Кале для поддержания видимости мирных переговоров, архиепископ Кемп вернулся в Англию, чтобы изложить эти условия молодому королю и его Совету. Похоже, оба священнослужителя считали, что приостановка претензий Генриха — это реальный путь вперед. Позднее Глостер скажет о Кемпе, что "это было его единственное мнение и забота", чтобы отстоять доводы в пользу принятия французских условий, но он так и не смог убедить своих соотечественников. Несколько меморандумов, составленных для представления Совету, дают нам представление о ходе дискуссий. Самым весомым аргументом в пользу принятия условий был финансовый, так как постоянные войны, голод, мор и эмиграция вдвое сократили население Нормандии, так что она больше не могла обеспечить уровень доходов, необходимый для продолжения войны самостоятельно, а Англия не хотела да и не могла нести это бремя.

С другой стороны, согласие на отказ от французской короны опозорило бы память Генриха V, "который превзошел всех смертных государей в своей благородной репутации чести, мудрости, храбрости и всех добродетелей". Проще говоря, если бы Генрих VI перестал использовать титул "король Франции" в течение столь длительного периода, это можно было бы рассматривать как признание того, что он не имел на него права, тем более что Карл VII укрепил бы свое положение, продолжая называть себя королем и осуществляя королевские права и прерогативы. С прагматической точки зрения, даже если бы перемирие длилось всего 15 лет, после его окончания было бы невозможно восстановить и укрепить претензии Генриха VI и его прежнее положение. Если бы Генрих сдал свои завоевания за пределами Нормандии, он потерял бы два графства и около 15-и городов, получив взамен только Арфлёр, Монтивилье и Дьепп. Восстановление в имущественных правах тех, кто покинул Нормандию, создало бы пятую колонну внутри герцогства и оттолкнуло бы тех, кто получил свои земли за заслуги перед английской короной и в случае любой формы реституции французы должны были выплатить компенсацию тем, кто был вынужден отказаться от приобретенной собственности. Ни для кого не стало сюрпризом, что Глостер, когда его спросили о его мнении, ответил, что он скорее умрет, чем примет предложенные условия[543].

Когда Кемп вернулся в Кале с известием, что предложения были отвергнуты, он обнаружил, что французы не ожидали ничего лучшего и уже сняли свои требования. Но на этом дело не закончилось. В октябре Карл VII созвал в Орлеане свои Генеральные Штаты в присутствии представителей герцогов Бургундского, Бретонского и Орлеанского, где было решено пригласить англичан возобновить мирные переговоры 1 мая 1440 года. Перед отъездом из Кале кардинал Бофорт добился заключения 3-летнего торгового перемирия с Бургундией, которое позволило возобновить экспорт английской шерсти из Кале, открыло торговые пути и гарантировало безопасность купцов и товаров[544]. Это был не вечный мир и даже не длительное перемирие, которого он надеялся достичь, но это был большой шаг вперед в англо-бургундских отношениях. И поиски дипломатического завершения войны будут продолжаться.

Мирным устремлениям противоречили действиями Артура де Ришмона. В течение нескольких недель после начала мирных переговоров он осадил Мо, последний оставшийся английский оплот к востоку от Парижа. Время и выбор цели были намеренно рассчитаны на то, чтобы раззадорить англичан, так как Мо был важной разменной монетой и потенциально одним из тех мест в Иль-де-Франс, которые можно было обменять на Арфлёр, Дьепп или Монтивилье.

Ришмон также был вынужден искупить свои неудачи после двух важных успехов Толбота. В ноябре 1438 года, благодаря помощи шотландского предателя в гарнизоне, Толбот преодолел стены и захватил у Ла Гира город и замок Жерберуа. Два месяца спустя он захватил Сен-Жермен-ан-Ле, в пригороде Парижа, с помощью приора Нантера, который подружился с капитаном, украл у него ключи, а затем впустил людей Толбота. В награду за эту услугу приор получил 300 салюдоров (24.062 ф.с.) от англичан и тюремное заключение в кандалах на хлебе и воде до конца жизни от арманьяков, когда, через несколько дней, он был арестован. Толбот назначил новым капитаном Франсуа де Сурьена — интересное назначение, учитывая, что арагонец только что сдали Монтаржи в обмен на деньги, однако он будет выполнять его образцово[545].

На Ришмона возложили тяжелую вину за потерю Сен-Жермен, так как его бретонцы не справились со своей обязанностью охранять это место, а его поборы настроили против него жителей Парижа. Парижский горожанин писал в своем дневнике, что Артур был "очень плохим человеком и настоящим трусом… Ему не было дела ни до короля, ни до принца, ни до народа, ни до того, какие города или замки могут захватить англичане. Пока у него были деньги, ему не было дела ни до чего и ни до кого". Начав и оставив попытку взять Понтуаз в отместку за захват Толботом Сен-Жермен, Ришмон призвал на помощь живодеров. 20 июля 1439 года они осадили Мо и 12 августа взяли город штурмом. Гарнизон отступил в укрепленную Марку и послал в Руан настоятельную просьбу о помощи. Толбот, Скейлз и Фоконберг объединили свои силы и двинулись на выручку. Когда они подошли к Мо, Ришмон не стал вступать с ними в сражение, но в последовавших стычках он потерял 20 барж, груженных провизией, а большинство его осадных сооружений было разрушено.

Полагая, что Марка достаточно укреплена, чтобы продержаться до прихода второй колонны помощи, Толбот оставил там примерно 500 человек под командованием сэра Уильяма Чемберлена, снабдил их припасами а сам отправился в Руан. Когда он вернулся позже, чем ожидалось, 16 сентября, то обнаружил, что Марка накануне сдалась. В ярости Толбот арестовал Чемберлена, посадил его в тюрьму и обвинил в измене. Неудачливый лейтенант смог оправдаться только тем, что, хотя у него еще были припасы, он не смог бы противостоять артиллерии Ришмона, а без помощи Толбота положение было безнадежным[546].

Во время капитуляции Мо Карл VII находился в Париже, совершив лишь второй визит в столицу после Аррасского договора. Он не мог не видеть последствий голода и чумы, которые были ужасно проиллюстрированы тем фактом, что за неделю до его отъезда 30 сентября на улицах между Монмартром и Сент-Антуанскими воротами 14 человек были убиты и съедены голодными волками. Несомненно, Карлу также рассказали в недвусмысленных выражениях о страданиях, причиняемых живодерами, размещенными в Париже и его окрестностях. Дело не только в том, что они грабили продовольствие и угоняли скот, предназначенный для пропитания местного населения, но и в том, что они предъявляли произвольные требования денег, которые режим Ришмона поддерживал или, по крайней мере, потворствовал им. "Если вы не платили им, как только они являлись за деньгами, к вам тут же приставляли сержантов, что было большой бедой для бедных людей, потому что, как только эти люди оказывались в вашем доме, вам приходилось содержать их за большие деньги, так как они были детьми самого дьявола и причиняли гораздо больше вреда, чем им было приказано"[547].