Через пять дней после этого письма и через три дня после продления перемирия Генрих VI собственноручно подписал официальное письмо, адресованное Карлу VII, в котором обещал передать Ле-Ман и все другие места, города, замки и крепости в Мэне Рене и Карлу Анжуйским к 30 апреля 1446 года. По его словам, он сделал это, чтобы показать искренность своего желания в заключении мира, чтобы угодить своей королеве, которая неоднократно просила его об этом, и, главным образом, чтобы угодить Карлу VII. Не предвещало ничего хорошего для будущего то, что это крайне важное начинание не было публичным документом, засвидетельствованным, скрепленным государственной печатью и утвержденным королевским Советом, а частным письмом, задуманным, написанным и отправленным втайне[648].

Это был в высшей степени безрассудный поступок, который сыграл на руку Карлу VII. Как Генрих мог рассчитывать сохранить в тайне свое письменное обязательство, тем более что он также обещал привести его в исполнение через четыре месяца? Когда или каким образом он предполагал сообщить об этом своим подданным в Англии или Франции, особенно тем, чьи владения и сеньории он только что отдал без какой-либо компенсации? Согласившись уступить Мэн, Генрих неявно отказался от своего суверенитета над ним и фактически заявил, что в будущем дипломатическое или военное давление может убедить его пойти на подобные уступки в других частях Франции. Король сделал себя — и свои французские владения — заложником возможности того, что этот грандиозный жест убедит Карла VII заключить окончательный мир. Это была серьезная и фатальная ошибка в суждениях.

Если Генрих VI питал наивные иллюзии относительно общественного мнения на его тайную уступку Мэна, то ледяная реакция на публичное объявление о встрече на высшем уровне между ним и Карлом VII должна была заставить его задуматься. 9 апреля 1446 года в Вестминстере завершилась четвертая и последняя сессия самого длинного Парламента за все время его правления. Канцлер Джон Стаффорд, архиепископ Кентерберийский, открыл ее 25 февраля 1445 года речью с фразой "праведность и мир целуют друг друга" в преддверии прибытия Маргариты Анжуйской и принесенной ею надежды на то, что Турское перемирие превратится в постоянный мир.

И вот, в последний день, Стаффорд "сделал определенную декларацию от своего имени и от имени… духовных и мирских владык, которую он пожелал… занести в протокол упомянутого Парламента"[649]. Хотя она была составлена в вежливой и дипломатичной форме, это было не что иное, как коллективное умывание рук:

Другими словами, как и Саффолк ранее в том же Парламенте, советники короля сняли с себя всякую ответственность за действия короля при проведении встречи на высшем уровне или за ее результаты. Генриху не нужно было напоминать о том, что только он обладает правом определять внешнюю политику, но ему недвусмысленно дали понять, что только он будет нести ответственность за происходящее. Палаты Лордов и Общин всегда выполняли свой долг, заявил Стаффорд, и будут стараться, насколько это возможно, помочь ему в осуществлении его "благословенного намерения", но они хотели бы, чтобы король "со всем смирением считал их освобожденными и отстраненными от всего, что выходит за рамки этого".

Следующий пункт в протоколе заседания Парламента показывает, почему советники короля были так обеспокоены. Договор в Труа, который стал основой английского королевства Франция, содержал пункт о том, что ни один "договор о мире или согласии с дядей нынешнего короля, который тогда назывался Карлом Дофином", не может быть заключен без согласия трех сословий обоих королевств. Теперь это положение было отменено, что давало Генриху законное право заключить мир на любых условиях, которые он выберет, без необходимости консультироваться с Палатами Лордов и Общин в английском Парламенте. Конечно, было бы трудно отказать королю в просьбе об отмене этого пункта, но это не было невозможно, и Парламент, как и вся страна, стремился к окончательному прекращению войны с Францией. Однако внесение протеста Стаффорда в Парламент свидетельствовало о глубине общественного беспокойства в связи с перспективой мира, который, как знали немногие, но многие подозревали, будет основан на уступках[651].

Возможно, показателем отсутствия интереса Генриха к своим французским владениям стало то, что он не стал добиваться аналогичного решения от Генеральных Штатов в своем заморском королевстве. Правда, этот орган представлял только Нормандию, тогда как договор в Труа был одобрен и зарегистрирован национальным собранием, которое Генрих больше не имел возможности созвать, потеряв большую часть своего королевства. Генеральные Штаты герцогства заседали в течение января 1446 года, но официального решения не было ни запрошено, ни дано. Генрих, правда, сообщил делегатам о своем большом желании заключить мир и о своем желании вскоре приехать в Нормандию для личной встречи с Карлом VII, но это было лишь предвестником обычной просьбы о выделении денег. Английский Парламент в конце концов и в рассрочку предоставил целых две субсидии, которые должны были быть собраны в течение двух лет. Генеральные Штаты Нормандии одобрили взимание 130.000 т.л. (7.58 млн. ф.с.), за которыми в июле последовали еще 60.000 т.л. (3.5 млн. ф.с.) и введение налога в размере 12 т. д. с 1 т.л. (5 п. с 1 ф.с.). Эти суммы были четко предназначены для выплаты жалованья солдатам гарнизонов и для борьбы с солдатами, живущими за счет земли[652].

Эта проблема все еще оставалась актуальной спустя 12 месяцев после личного вмешательства Йорка в Аржантане. В январе 1446 года Генеральные Штаты обусловили выделение средств тем, что необходимо "поставить под контроль и регулирование солдат, живущих без определенного им порядка". В феврале Фульк Эйтон, капитан Кодбека, был отправлен из Руана в Аржантан и Кан, "чтобы привести в порядок и поддерживать хорошее управление большим количеством латников и лучников, которые под предлогом того, что они не имеют от нас жалованья, живут за счет наших добрых и верных подданных в герцогстве Нормандия, без порядка, совершая большие и отвратительные злодеяния и причиняя нашим подданным неисчислимые убытки". Выполнял ли Эйтон эту задачу во главе вооруженного отряда или исключительно в качестве комиссара в сопровождении сэра Роберта Рооса, неясно, но Совет в Руане назначил ему премию в 100 т.л. (5.833 ф.с.), сверх жалованья, за расходы, понесенные во время поездок в Аржантан и Кан и обратно[653].

Сдерживание и предотвращение солдатской недисциплинированности сейчас было едва ли не важнее, чем когда-либо в прошлом, ведь теперь дело было не только в том, что из-за нее страдали подданные короля, но и в том, что она ставила под угрозу соблюдение Турского перемирия. Согласно обычной практике, обе стороны назначили хранителей перемирия, которые должны были составлять список предполагаемых нарушений перемирия, а затем совместно определить виновных и договориться о компенсации. Это были критически важные назначения, поскольку усилия, которые прилагали хранители, чтобы добиться честной игры при устранении нарушений, обычно были важнее, чем сами нарушения. Например, когда в 1444 году было заключено временное перемирие в Вандомском регионе для проведения предварительных встреч перед открытием переговоров в Туре, явным признаком решимости английской администрации обеспечить соблюдение перемирия стало назначение в качестве хранителей Ричарда Вудвилла, капитана Алансона и Френе, Франсуа де Сурьена, капитана Вернёя, Осборна Мандфорда, генерального бальи Мэна, и самого Толбота. Желание сохранить Турское перемирие также обеспечило быстрое возмещение ущерба за нарушение его условий после рассмотрения претензий и встречных исков. Например, летом 1446 года хранители перемирия с обеих сторон, собравшиеся в Эврё и Лувье, решили, что англичане должны выплатить 850 т.л. (49.583 ф.с.)[654].