Коронация Генриха VI должна была стать триумфальным моментом в истории Англии и Франции. Никогда прежде две короны не соединялись в одном лице, и никогда больше не соединятся. Однако весь этот эпизод был каким-то нервным, поспешным и неудовлетворительным. Всего за шесть месяцев до этого английский Совет еще предполагал, что церемония состоится, как того требовала традиция, в Реймсе. Вместо этого, поскольку Реймс все еще находился в руках арманьяков, Генрих был коронован в Париже — даже не в Сен-Дени, где Пипин Короткий был коронован Папой Стефаном II в 754 году в присутствии будущего Карла Великого, а в соборе Нотр-Дам.

Почти на каждой стадии процесса коронации англичане умудрялись нанести обиду своим французским подданным. Епископ Парижа был удручен тем, что кардинал Бофорт узурпировал то, что, по его мнению, по праву принадлежало ему в его собственной церкви, короновав короля и отслужив мессу. Каноники были раздосадованы тем, что королевские чиновники не подарили им положенный по обычаю позолоченный кубок, используемый во время службы. Чиновники из муниципалитета, Университета и Парламента были оскорблены тем, что с ними не обращались с достоинством, которого они ожидали на коронационном пиру, и что еще хуже для французов, англичане приготовили еду четырьмя днями ранее, и она была "шокирующей". Традиционные праздничные поединки были малочисленными и не привели к обычной раздаче милостей. Новый король также не дал обычного разрешения на освобождение заключенных и отмену некоторых налогов. Все это были вроде бы мелочи, но они были симптомами более широкого недовольства. Как отметил хронист Монстреле, все, что касалось коронации, было проведено "скорее в соответствии с обычаями Англии, чем Франции". Парижский горожанин заключил, что это "вероятно, потому, что мы не понимаем, что они говорят, а они не понимают нас", но, должно быть, многие считали, что это отсутствие чуткости к французским проблемам было просто высокомерием английского завоевателя[380].

"Английскость" коронации была подчеркнута отсутствием большинства пэров Франции, в частности Филиппа Бургундского. В предшествующие недели парижские власти ежедневно объявляли о его скором прибытии, "но все это делалось только для того, чтобы народ не шумел"[381]. Его неявка стала большим разочарованием для парижан, но особенно для англичан. Союз с герцогом сделал возможным создание английского королевства Франция, поэтому его отсутствие в тот момент, который в буквальном смысле был его пиком, стало важным и очень публичным политическим заявлением. Филипп Бургундский всегда предпочитал иметь пространство для политического маневра. За все время пребывания Генриха во Франции он ни разу не встретился с молодым королем лично, избежав тем самым неизбежного в противном случае требования, чтобы герцог принес оммаж, вложив свои руки в руки короля. Одно дело — сделать короля, и совсем другое — принести ему вассальную присягу.

Но была и более тревожная причина отсутствия Филиппа. Всего за три дня до коронации он договорился с Карлом VII о шестилетнем перемирии. В письме Генриху за день до подписания договора, чтобы "из-за этого у вас не возникло никаких подозрений или зловещих мыслей против меня", он утверждал, что его заставили принять это перемирие. И снова он возложил вину на англичан, которые не выделили ему денег и помощи войсками, необходимых для ведения войны и защиты его земель. Будущее бремя защиты английского королевства теперь полностью ложилось на самих англичан[382].

В этот момент жест приверженности со стороны англичан был бы политически правильным и желанным для французских подданных Генриха, но не успел новый король прибыть в Париж, как его увезли обратно в Руан. Генрих провел в городе всего три недели, не оставив горожанам ничего, кроме счета на 2.297 т.л. (133.992 ф.с.) за организацию официального въезда. Неприличная поспешность, с которой он покинул Париж, уступала только быстроте, с которой он затем покинул Руан. Остановившись лишь для того, чтобы отметить свою коронацию, подтвердив основание нового Университета в Кане (тем самым оскорбив Париж), он отбыл из Руана 12 января 1432 года, прибыл в Кале четырнадцать дней спустя и к 9 февраля вернулся в Англию. Генрих провел всего двадцать один месяц в своем королевстве Франция и больше никогда не ступит на французскую землю[383].

Коронация 10-летнего короля была естественной и, вероятно, необходимой реакцией на коронацию Карла VII. Как утверждал Бедфорд, оказание почестей и принесение клятвы верности помазанному на царство королю более тесно свяжет французских подданных Генриха с английским режимом. Проблема, которую не предвидел ни он, ни кто-либо другой, заключалась в том, что это также обязывало англичан более полно поддерживать то, что теперь было божественно санкционированным правом Генриха на французскую корону. Не коронованный и не помазанный король мог в будущем отказаться от своих притязаний, чтобы добиться мира на выгодных условиях, но помазанный король имел священный долг защищать корону, дарованную ему Богом. Возможность дипломатического, а не военного решения вопроса о будущей безопасности и выживании английского королевства Франция только усложнилась[384]. Коронация в сочетании с первым визитом короля в столицу Франции предоставила уникальную возможность разжечь энтузиазм в отношении английского режима, который был полностью упущен. Трудно поверить, что Бедфорд мог действовать столь бесцеремонно или бесчувственно, но на протяжении всего периода пребывания короля во Франции он был отодвинут на второй план. Вся реальная власть находилась в руках Большого Совета и его председателя, кардинала Бофорта, который не только управлял правительством, но и поддерживал его своими займами. И были допущены очень серьезные ошибки.

Одной из причин столь серьезных задержек в выплате жалованья солдатам было то, что Казначейство распорядилось платить солдатам индивидуально, а не через их капитанов, и эту политику пришлось отменить, когда Бедфорд возобновил регентство, поскольку она была непрактичной. Бофорт также был ответственен за огромное количество пожалований земель и капитанства англичанам, многие из которых были его сторонниками, приехавшими на коронацию, что вызвало недовольство среди давно служивших английских и нормандских капитанов и, что более серьезно, создало проблему на будущее, передав военную инфраструктуру в руки тех, кто не собирался постоянно проживать во Франции[385].

Бофорт также лично поссорился с Бедфордом, который 12 октября 1431 года был вынужден протестуя согласиться с тем, что в будущем он будет занимать пост регента по поручению короля и Совета, а не по праву рождения, что влекло за собой возможность его отстранения от должности. Бофорт, несомненно, стоял за этим ограничением полномочий регента, что соответствовало утверждению верховенства королевского Совета над ролью Глостера как протектора Англии. Вероятно, кардинал решил так поступить на данном этапе, потому что думал остаться после возвращения Генриха VI в Англию. С момента своего прибытия во Францию в 1429 году Бофорт упорно трудился над созданием там новой властной базы для самого себя. Как глава Совета во Франции он эффективно контролировал административные и дипломатические дела, ограничив роль Бедфорда военной сферой. Поэтому у него было мало стимулов возвращаться в Англию. Если Бофорт хотел сохранить свои собственные полномочия во Франции, ему необходимо было ограничить полномочия Бедфорда, как только последний возобновит регентство после отъезда короля, поэтому он издал официальный указ о назначении себя на эту должность. Хотя Бедфорд был вынужден согласиться на это, поскольку ему нужны были деньги дяди для поддержания военных усилий, он не был готов уступить то, что фактически являлось разделом регентства. Когда король покинул Францию, Бедфорд внес небольшое, но существенное изменение в свой титул и отныне он стал именоваться "губернатором и регентом", подчеркивая всеобъемлющий характер своего назначения[386].