Таким образом, последний бастион английского королевства Франция не пал после героической, но тщетной обороны, а был просто продан французам. "Шербура больше нет, — писал Джеймс Грешем Джону Пастону несколько дней спустя, — и у нас теперь нет ни фута земли в Нормандии". Унижение и гнев, которые испытывали в Англии, были сравнимы только с ликованием во Франции. Как Генрих V сделал годовщину Азенкура днем, который должен был отмечаться специальными мессами в Англии, так и Карл VII постановил, что годовщина падения Шербура отныне должна быть национальным праздником благодарения. Завоевание английского королевства Франция было завершено[764].

В том, что твердыня, проданная англичанам в 1418 году, должна была быть продана обратно французам в 1450 году, была определенная ирония судьбы, потому что в падении Шербура не было ничего неизбежного. Он выстоял раньше, и мог бы выстоять снова. В конце концов, Кале еще столетие будет находиться в руках англичан. Разница заключалась в том, что Кале имел решающее значение для английской экономики, и его выживание было обеспечено финансовой поддержкой и политической силой могущественного торгового лобби в Англии. Ни один город в английском королевстве Франция, даже Руан, никогда не имел такого финансового значения как Кале для короны и королевства. Отдельные лица выигрывали — и теряли — огромные поместья и состояния во Франции, но затраты государственного бюджета на защиту этих частных интересов значительно превышали любые выгоды, которые они приносили английской экономике.

Завоевание Нормандии заняло всего один год и шесть дней, "что является великим чудом и очень большим изумлением", — писал один французский хронист.

Реконкиста была достигнута точно таким же образом, как и первоначальное завоевание. Карл VII с запозданием перенял методы своего величайшего противника: его войска были обучены и дисциплинированы, он вложил значительные средства в новейшую артиллерию, у него был большой военный фонд для финансирования своих кампаний, и он в конце концов лично вышел на поле боя. Как и Генрих V, Карл использовал смесь угрозы насилия и обещания помилования, чтобы добиться покорности городов и крепостей, и не гнушался использовать подкуп, чтобы добиться быстрой и безболезненной капитуляции.

То, что он смог добиться столь многого за столь короткое время, также объяснялось развалом английской администрации. Несмотря на предупреждения Саффолка, Бофорта и многих других, и Англия, и Нормандия были убаюканы ложным чувством безопасности из-за перемирия. Когда началась война, они оказались неподготовленными, дезорганизованными и не имели ни желания, ни средств для сопротивления. И, как и у французов в 1417 году, у них не было никого, к кому они могли бы обратиться за твердым и харизматичным руководством. Генрих VI, наименее воинственный из английских королей, не имел ни желания, ни возможности лично возглавить оборону герцогства. Годы фракционной борьбы среди его советников привели к тому, что роль генерал-лейтенанта была политизирована и выхолощена: ни один из назначенцев не обладал талантами или способностями Бедфорда и, как следствие, не смог сплотить две нации для объединения против общего врага. Генрих V встретил большее сопротивление в своем первоначальном завоевании, потому что у обороняющихся всегда была надежда на помощь, а нормандские города и гарнизоны в последние дни существования английского королевства Франция точно знали, что никто не придет им на помощь. Поэтому они предпочли подчиниться добровольно, а не быть принужденными к этому силой.

Генрих V вторгся во Францию как глава суверенной державы, действуя в одностороннем порядке и использующая гражданские войны во Франции в своих интересах. Роковым недостатком его создания английского королевства Франция стал договор в Труа, который втянул его в эти гражданские войны, превратив его в бургиньонского сторонника и навязав ему непосильную войну за завоевание остальной Франции. Когда Бургундия вышла из альянса, английское дело было оставлено на произвол судьбы. Тот факт, что Нормандия оставалась в руках англичан еще 15 лет, был в равной степени связан как с французскими неудачами, так и с английскими успехами. Если бы Карл прислушался к мнению некоторых своих советников, герцогство могло быть вновь завоевано после ошеломительных побед Жанны д'Арк и его собственной коронации, ведь оно, безусловно, было очень близко к тому, чтобы быть потерянным англичанами в 1436 году после смерти Бедфорда и Аррасского договора.

Если бы Генрих V довольствовался только завоеванием Нормандии, результат мог бы быть и иным. Его колонизация англичанами могла бы сделать герцогство способным защитить себя за счет собственных ресурсов, а также обеспечить безопасность, необходимую для процветания сельского хозяйства и торговли. Английский король в качестве герцога Нормандии, несомненно, был бы более приемлем для французов, чем английский король во Франции, ведь Гасконь, в конце концов, почти 300 лет служила именно таким примером. Хотя Гасконь принадлежала английской короне по праву наследования, а не завоевания, между нормандцами и англичанами существовало общее наследие, которое Генрих выявил и начал развивать.

Заселение земель и создание постоянных гарнизонов, каждый со своей квотой англичан, способствовало межнациональным бракам на всех уровнях общества, создавая новую связь между покоренными и завоевателями. Когда наступил конец, сотни, если не тысячи людей должны были принять нелегкое решение: остаться во Франции или вернуться в Англию. Многие, кто имел работу и семьи во Франции, предпочли остаться, среди них вышивальщик из Бедфорда Томас Брайдон, чья дочь вышла замуж за француза, а внук занялся его ремеслом и представлял его в гильдии вышивальщиков Руана. И коннетабль Ришмон, и новый сенешаль Нормандии Пьер де Брезе были рады нанять в свои армии квалифицированных английских и валлийских солдат. А одним из ранних примеров проявления традиционной английской профессии является наем герцогом Алансонским, в 1450-х годах, английского камердинера[766].

С другой стороны, многие французы, работавшие на англичан, предпочли отправиться в добровольное изгнание вместе со своими работодателями: такие люди, как Жерве ле Вулр, королевский секретарь, который все еще служил короне через 13 лет после отъезда из Франции; или безымянный иллюминатор рукописей, который последовал за Фастольфом из Парижа в Нормандию и в Англию, чтобы продолжать пользоваться его покровительством; или даже Жан де Лаболь и Гермон Паж, которым было отписано по 20 ш. (525 ф.с.) в завещании Фулька Эйтона в 1454 году, "поскольку они оба пришли со мной из Нормандии"[767].

Тем не менее, в Лондон шел постоянный поток английских беженцев "в бедных одеждах, жалких на вид". Не только лишенные собственности землевладельцы, изгнанные солдаты и англичане, возвращающиеся домой, но и мужчины с французскими женами и детьми, которые никогда раньше не бывали в Англии. Томас Гауэр, например, привез свою жену, уроженку Алансона, которую он предусмотрительно натурализовал как английскую подданную в 1433 году, а также сына, свобода которого была куплена сдачей Шербура. Удачливые изгнанники прибыли со всеми своим имуществом, нагруженным в повозки, но многие, лишившись дома и средств к существованию, прибыли нищими, не имея ничего, кроме одежды на теле[768].