12 мая 1445 года Йорк приказал бальи Кана "от нашего имени" сделать объявления в публичных местах и при звуке трубы, чтобы все оставшиеся солдаты, живущие за счет населения, немедленно покинули город. Если они принадлежали к гарнизонам в Нормандии или Мэне, они должны были вернуться туда, а те "из этой нации и языка", кто имел ремесло или работу, должны вернуться к ней, под страхом того, что их сочтут бунтарями и мятежниками. Все остальные солдаты должны немедленно уйти

В июле герцог Йорк председательствовал на собрании Генеральных Штатов в Аржантане, огласив огромные расходы, связанные со всем этим мероприятием, и потребовав возмещения своих личных затрат. В результате на герцогство был наложен налог в размере 30.000 т.л. (1.75 млн. ф.с.). Это был один из последних официальных актов Йорка в качестве генерал-лейтенанта и губернатора, поскольку 5-летний срок его полномочий подходил к концу. В сентябре он вернулся в Англию в надежде, что его назначение будет возобновлено, и для того, чтобы присутствовать на третьей сессии Парламента за год, который вновь был собран в связи с последними мирными переговорами[640].

Великое французское посольство, уполномоченное добиваться мира, прибыло в Англию в июле 1445 года, почти ровно через 30 лет после того, как предшествующее пыталось и не смогло предотвратить начало первой кампании Генриха V, которая тогда находилась на последней стадии подготовки. Удивительно, но в обоих посольствах участвовал по крайней мере один человек. Людовик де Бурбон, граф Вандомский, вернулся во Францию в 1415 году и взялся за оружие, чтобы противостоять английскому вторжению. Взятый в плен в битве при Азенкуре, он провел 8 лет в плену в Англии, где от англичанки у него родился бастард Вандомский, после чего в 1423 году он был освобожден. Теперь Людовик Вандомский вернулся в Лондон в качестве почетного гостя, сопровождаемый из Дувра королем герольдов Ордена Подвязки и в компании Жака Жювенеля дез Юрсена, нового архиепископа Реймса, а также нескольких других членов королевского Совета и представителей герцогов Бретонского и Алансонского, Рене Анжуйского и короля Кастилии[641].

Саффолк, естественно, играл ведущую роль в переговорах и сделал все возможное, чтобы польстить Карлу VII и его послам, неоднократно и открыто заявляя, что он "слуга короля Франции и что, за исключением личности короля Англии, его господина, он будет служить ему своей жизнью и своим состоянием против всех людей". Генрих VI, заверил он послов, чувствовал то же самое, поскольку его французский дядя был его самым любимым человеком в мире после жены. Ранее Саффолк заявил во всеуслышание, что когда он был во Франции, до него дошли слухи, будто герцог Глостер хочет помешать мирному процессу. Теперь Саффолк отрицал это, добавив в присутствии Глостера, что герцог не стал бы этого делать, да и не мог, поскольку не имел власти[642].

Тесные отношения Саффолка с французскими послами были одобрены самим Генрихом VI. Король также имел с послами несколько личных бесед, в которых признался в своей любви к дяде, которого никогда не видел. Он впал в приступ радости, когда послы передавали послания с выражением симпатии от Карла VII, и публично упрекал своего канцлера за то, что тот не использовал в своем ответе более любезных слов. В замечании Генриха канцлеру: "Я очень рад, что некоторые из присутствующих слышат эти слова и они их не утешат "[643], содержится скрытый упрек Глостеру.

Несмотря на все эти взаимные заверения в симпатии и доброй воле, мирные переговоры, как и всегда, уперлись в вопрос о суверенитете. Предложение, которое Саффолк сделал в Туре, было повторено: англичане откажутся от своих претензий на корону, если будет принято их право владения Нормандией и Гасконью, не принося оммаж Карлу. Сейчас, как и раньше, это предложение было отвергнуто. Вместо того чтобы допустить полный провал мирных переговоров, было принято решение, позволяющее всем сохранить лицо. Архиепископ Реймсский предложил, что мирное урегулирование будет более вероятным, если провести встречу на высшем уровне между двумя королями лично, а не пытаться вести переговоры через посредников. Эту просьбу пришлось адресовать Генриху, который выразил готовность отправиться во Францию для дальнейших переговоров при личной встрече со своим дядей, хотя и предупредил, что для этого потребуется время и большая подготовка. В качестве подтверждения доброй воли с обеих сторон Турское перемирие, срок которого истекал 1 апреля, было продлено до 11 ноября 1446 года[644].

После того, как великое французское посольство вернулось из Англии с докладом к Карлу VII, один из членов его Совета, Гийом Кузино, камергер Карла, был отправлен обратно в Англию во главе меньшей рабочей делегации, которой было поручено провести предварительные приготовления к встрече королей. Для переговоров с ними с английской стороны были назначены Саффолк и Адам Молейнс, хранитель Тайной печати, и к 19 декабря они решили, что встреча должна состояться в ноябре 1446 года, что потребовало дальнейшего продления перемирия до 1 апреля 1447 года[645]. Кузино и его коллеге, Жану Гавару, было доверено гораздо более важное дело: им было поручено потребовать, чтобы Генрих передал Мэн своему тестю, Рене Анжуйскому, в обмен на пожизненный союз и 20-летнее перемирие. Номинально они действовали от имени Рене и по его просьбе — или так было сказано, — но факт остается фактом: они были посланниками Карла VII, и нет сомнений, что именно сам Карл продвигал эту программу. И делал он это исключительно в своих собственных целях, потому что анжуйская партия только что потеряла свое главенство при дворе в результате одного из очередных дворцовых переворотов. Карл сказал анжуйцам "из уст в уста, что они должны уйти и не должны возвращаться, пока за ними не пришлют", Рене Анжуйский исчез из списка королевских советников в сентябре, а его брат, Карл, в декабре[646].

Уступка Мэна никогда не была частью официального брачного контракта, но теперь Карл VII настаивал на том, чтобы Генрих выполнил то, что, по его словам, было личным обещанием его племянника, данным под честное слово. Если это обещание действительно было дано, то оно было направлено только на достижение мира. Теперь Карл требовал его выполнения только для того, чтобы продлить перемирие, хотя он ловко играл на податливости Генриха, убеждая его пойти на уступку, "потому что мы надеемся, что благодаря этому дело по заключению прочного мира будет продвигаться лучше и придет к более быстрому и удовлетворительному завершению". Карл уже заручился помощью своей племянницы, жены Генриха. 17 декабря Маргарита Анжуйская ответила на письма своего дяди, заявив, что для нее нет большего удовольствия, чем увидеть мирный договор между ним и ее мужем, для чего "мы прилагаем все усилия, чтобы вы и все остальные были довольны". Что касается уступки Мэна, она знала, что ее муж подробно напишет Карлу об этом, но, тем не менее, она сделает все, что он пожелает, "в меру наших возможностей, как мы всегда делали"[647].