Сочетание возобновления арманьякской агрессии в непосредственной близости от Парижа и разочарования от провала мирных переговоров кардинала Альбергати, привело к двум крупным заговорам с целью предать столицу врагу. Эти два заговора были задуманы, по-видимому, независимо друг от друга, и оба планировались на последнюю неделю сентября. В одном из них участвовали несколько состоятельных горожан, которые организовали размещение нескольких тысяч арманьяков в каменоломнях и других укромных местах за пределами города. По аналогии с уловкой, которая заставила Вернёй покориться в 1429 году, 200 шотландцев должны были войти в Париж, надев крест Святого Георгия и притворившись английскими солдатами, сопровождающими сотню "пленников", которые на самом деле были их соотечественниками. Они должны были войти в ворота в полдень, когда привратники будут обедать, перебить их, захватить ворота и крепость и впустить армию, ожидающую снаружи.
Второй план предусматривал тайную доставку нескольких солдат в небольших лодках в город по рвам между воротами Сен-Дени и Сент-Оноре, где не было домов жителей, которые могли их заметить. Они намеревались осуществить нападение в День Сен-Дени, когда парижане могли быть застигнуты врасплох празднуя день своего покровителя и подвергнуться резне. Оба заговора были раскрыты, а участники обезглавлены как предатели[426].
В ноябре в Нижней Нормандии возникла всеобщая паника, когда гарнизон Авранша узнал от шести пленных солдат из Мон-Сен-Мишель, что герцог Алансонский накануне вошел в герцогство с большой армией, чтобы захватить один из четырех городов, которые были проданы врагу. Бальи Котантена "поспешил" предупредить Кан, Байе, Сен-Ло и Нейи-л'Эвек, что все они подвергаются серьезному риску предательства и нападения, призвав их обратить особое внимание на свои караулы днем и ночью и добавив, без сомнения, искреннюю молитву: "Да хранит вас Господь наш в своей святой безопасности"[427].
Это была типичная ситуация того времени, когда в преддверии нового года аббат Сен-Уэн в Руане получил королевское разрешение проводить свои выездные суды в пределах аббатства, поскольку он не мог найти судью, готового покинуть аббатство из-за войны и страха быть захваченным врагами или разбойниками. Через несколько недель, 13 января 1434 года, бывший виконт Понт-Одеме был освобожден от необходимости лично отправиться на заседание Парламента в Париже, "из-за опасностей во время пути, как по воде, так и по суше"[428].
Примерно в это же время Совет Нормандии написал бальи Кана, сообщая ему, что снова распространяются слухи о том, что арманьяки собираются для захвата некоторых городов в Нормандии, и просил его объявить по всему его бальяжу, что никому из сельских жителей с оружием (даже простым деревянным посохом) или в доспехах не должно быть позволено входить в город, если они не оставят его снаружи. Вслед за этим письмом пришло еще одно, в котором бальи предписывалось сообщить капитанам Фалеза, Байе и Авранша, чтобы они были начеку, поскольку их города были проданы врагу[429].
29 января Ла Гир захватил стадо из 2.000 свиней, а также большого количества крупного рогатого скота и овец, которое гнали в Париж. Не ограничившись убийством конвоя, захватом скота и пленением торговцев, люди Ла Гира вернулись на место сражения, чтобы тщательно обыскать поле боя: "и они перерезали горло каждому человеку, живому или мертвому, который носил английскую эмблему или говорил по-английски". На следующей неделе они же совершили ночное нападение на Витри, в нескольких милях от Парижа, разграбили и сожгли его, а затем брат Ла Гира, Амадо де Виньоль, основал базу всего в 20-и милях к северу от столицы в замке Бомон-сюр-Уаз, который якобы был ранее разрушен. Неудивительно, что парижане чувствовали себя покинутыми на произвол судьбы. "В это время не было никаких известий о регенте, — записал в своем дневнике парижский горожанин, с горечью добавив, — никто не управлял городом, кроме епископа Теруанского, человека, которого народ ненавидел"[430].
Бедфорд не отказался от английского королевства Франция, хотя, должно быть, испытывал сильное искушение это сделать. 24 ноября 1433 года Палата Общин представила королю пространную петицию, в которой восхвалялось то, как Бедфорд, "благодаря своей великой мудрости и доблести, долгим и непрерывным личным трудам, опасностям и рискам", "благородно выполнил свой долг" по сохранению французского королевства:
И так часто, как того требовало дело, он подвергал свою персону риску и опасности войны, как самый бедный рыцарь или джентльмен, который был там на службе короля, и совершил много великих и благородных дел, достойных того, чтобы о них вечно помнили; и в особенности битву при Вернёе, которая была величайшим подвигом, совершенным англичанами в наше время, за исключением битвы при Азенкуре… Кроме того, упомянутые общины считают, что присутствие и проживание упомянутого лорда Бедфорда в этом королевстве с момента его прибытия было весьма полезным, и что мирное правление и управление этим королевством таким образом значительно возросло и усилилось благодаря благородному примеру, который он подавал другим… а также в содействии благодаря его великой мудрости и благоразумию посредством советов и консультаций королю и упомянутому правлению и управлению[431].
Короче говоря, они просили короля "желать и молить", чтобы Бедфорд остался в Англии, и это прошение было поддержано Палатой Лордов. Такое громкое публичное одобрение должно было быть лестно для ушей Бедфорда, особенно учитывая причины, которые привели его в Англию в первую очередь, но он считал своим священным долгом нести бремя управления Францией, которое возложил на него его брат-король.
Обдумав этот вопрос в течение нескольких недель, он внес в Парламент свои предложения, изложив условия, на которых он будет проводить больше времени в Англии, пока его племянник не достигнет совершеннолетия. Они включали его право на консультации при назначении членов английского Совета, государственных чиновников и епископов, а также при увольнении светских назначенцев; перед созывом любого Парламента ему должны были сообщить возможную дату и место заседания, "где бы я ни находился на службе у моего господина"; и чтобы поименно велась книга всех тех "старых и немощных" слуг, которые провели свою жизнь на службе у его деда, отца и брата, чтобы они могли быть вознаграждены соответствующими должностями и аннуитетами, когда они станут вакантными. Герцог также попросил выплатить ему 500 ф.с. (262.500 ф.с.) на покрытие расходов, связанных с пересечением Ла-Манша по мере возникновения необходимости, но согласиться на жалованье всего в 1.000 ф.с. (525.000 ф.с.) в год, выплачиваемое пропорционально количеству времени, проведенного в Англии. Это был прямой упрек его брату, Глостеру, который, несмотря на финансовые трудности королевства, увеличил свое собственное годовое жалование как протектора до 8.000 марок (2.8 млн. ф.с.)[432].
Фактически, весь пакет пожеланий Бедфорда был неявным упреком Глостеру, чье положение теперь было сведено к положению старшего члена королевского Совета. Новое соглашение было составлено таким образом, чтобы сделать Бедфорда высшей властью в обоих королевствах во время несовершеннолетия короля, но не подрывая принципа раздельного управления, установленного по договору в Труа. Бедфорд фактически не управлял Англией из Франции, но теперь в законе было закреплено, что самые важные решения в Англии могут быть приняты только после консультации с ним и с учетом его мнения, даже если он находится во Франции. По замыслу Бедфорда, в будущем оба королевства должны были трудиться на общую цель.
