Весть о том, что героиня была захвачена под Компьенем, распространилась быстро. Уже через два дня после этого Парижский Университет написал Филиппу Бургундскому письмо с просьбой прислать к ним его пленницу, чтобы она "предстала перед нами и прокурором святого инквизитора" для ответа на обвинения в том, что она "сильно подозревается во многих преступлениях, напоминающих ересь". Через два месяца, не получив ответа, Университет "потребовал" от герцога Бургундского, Люксембурга и бастарда Вандомского, которому сдалась Жанна, передать ее церковным властям: теперь ее подозревали в колдовстве, идолопоклонстве и связи с дьяволом[328].
Главным инициатором преследования Жанны был Пьер Кошон, бывший ректор Парижского Университета и ярый сторонник англо-бургундского альянса. Он был одним из руководителей пробургундского восстания кабошьенов в Париже в 1413 году, которое привело к резне арманьяков, и в результате был изгнан из города. В награду за верность герцог Бургундский и его отец осыпали Кошона церковными должностями, в том числе сделали его капелланом герцогской капеллы в Дижоне и добились его назначения епископом Бове в 1420 году. Участник переговоров по заключению договора в Труа, Кошон был уполномочен английской администрацией выполнять многочисленные важные дипломатические миссии и являлся старшим членом королевского Совета Франции[329].
Кошон на собственном горьком опыте убедился, что Дева возглавляла армию арманьяков, когда та шла сначала на Реймс, где он тогда жил, а затем на Бове, изгнав его из резиденции его собственного епископства. Он укрылся в Руане, где англичане выплатили ему денежную компенсацию за его потери, но теперь его взор был устремлен на главный приз — архиепископство Руанское, которое только что освободилось из-за повышения Жана де ла Роштейна до кардинала. Будучи одновременно королевским советником и высокопоставленным церковным деятелем, Кошон многим был обязан английскому режиму и ожидал от него еще большего. Жанна была захвачена в его епархии Бове, поэтому он мог заявить, что право судить ее относится к его юрисдикции, и в течение следующих четырех месяцев он неустанно трудился, чтобы убедить бургундцев передать ее ему[330].
Устранение Девы с политической сцены стало облегчением для Бедфорда, но оно имело второстепенное значение по сравнению с отвоеванием мест, потерянных во время ее походов. В ноябре 1429 года Генеральные Штаты Нормандии выделили ему 140.000 т.л. (8.17 млн. ф.с.) специально для выплаты жалования гарнизонам и осады Торси, Омаль, Конша и других вражеских соседних крепостей, "а не где-нибудь еще" — суровое напоминание о том, что не должно повториться отвлечение средств, в результате которого деньги, предназначенные для захвата Анжера, были перенаправлены для осады Орлеана. Дополнительная субсидия в марте 1430 года в размере 70.000 т.л. (4.08 млн. ф.с.) была признанием того, что такое количество военных операций ложится тяжелым бременем на финансы Нормандии.
Землекопы и рабочие, в январе 1430 года, уже трудились при осаде Торси, расположенного на полпути между Бове и Дьеппом и местные налоги взимались, чтобы быстро выплатить им "разумную и причитающуюся" заработную плату, а также жалованье солдатам, которые к следующему месяцу были размещены в бастидах вокруг города. Осада Шато-Гайяр также продолжалась, хотя к апрелю Джон Ланберри, командовавший там войсками, был в отчаянии, так как не мог добиться выплаты жалованья своим рабочим и был вынужден платить деньги из собственного кармана, чтобы обеспечить им прожиточный минимум, а теперь угрожавшим уйти, если им не заплатят полностью. В других частях герцогства даже такое достаточно безопасное место, как город Лизье, был настолько встревожен успехами арманьяков, что попросил разрешения взимать местные налоги для оплаты "укрепления стен для обороны города"[331].
Новые военные усилия были направлены на подготовку к долгожданному прибытию во Францию Генриха VI. 23 апреля 1430 года он высадился в Кале, его путешествие было тщательно спланировано таким образом, чтобы он прибыл в День Святого Георгия и смог отпраздновать праздник святого покровителя Англии на французских берегах. Теперь проблема заключалась в том, что с ним делать. Одно из предложений состояло в том, чтобы он сразу же отправился в Реймс на коронацию, но это было невозможно: не только сам Реймс, но и многие другие города и замки к востоку и северу от Парижа находились в руках врага. Он даже не мог отправиться в Париж, потому что арманьяки преградили ему путь, удерживая Лувье. Советники, опасаясь подвергать 8-летнего ребенка опасности, решили отсидеться в Кале, пока вся армия не прибудет из Англии и не освободит ему путь вглубь страны. Только в конце июля дорогу сочли достаточно безопасной для того, чтобы Генрих смог отправиться в Руан, где ему предстояло пробыть следующие 16 месяцев[332].
Английский Совет решил, что роль Бедфорда как регента должна закончиться после прибытия Генриха во Францию. С этого момента все военные назначения и пожалования переходили из его рук к королю, равно как и ответственность за выплаты из нормандской казны. До возвращения Генриха в Англию эффективное управление Францией возлагалось на Большой Совет, объединявший тех английских советников, которые сопровождали Генриха во Францию, и членов Совета во Франции. Это было лишь временное положение, и было понятно и ожидаемо, что Бедфорд вернется к своей роли регента после отъезда Генриха. Пока же ему приходилось довольствоваться титулом "бывшего регента". Хотя герцог мог бы претендовать на место "главного советника", как это сделал его брат в аналогичной ситуации в Англии, он редко посещал заседания Большого Совета, вместо этого посвящая свои силы руководству военными действиями. По случайности, а может быть, и по умыслу, именно кардинал Бофорт, глава Большого Совета и постоянный гость в Руане, теперь взял на себя бразды правления[333].
С помощью подкреплений, прибывавших партиями из Англии, Бедфорд смог медленно, но верно продвигаться вперед, так в июне Шато-Гайяр был взят измором, а в июле пали Омаль и Этрепаньи. Упорно продвигаясь к Парижу и за его пределы, он, в течение месяца, направил герцога Норфолка и графа Стаффорда для захвата 12-и крепостей вокруг города, и ко второй неделе июля они были уже в Корбее. В августе Торси пал под натиском бастарда Кларенса, но осада Лувье застопорилась, несмотря на щедрые субсидии от Генеральных Штатов Нормандии. Еще одной неудачей стала гибель лорда Рооса, 24-летнего юноши, который прибыл в Париж "с большей помпой, чем это когда-либо делал любой другой рыцарь, который не был ни королем, ни герцогом, ни графом", и утонул два дня спустя в Марне, когда перепутал брод, преследуя группу отступающих арманьяков. Его более опытные люди успешно выполнили задание, захватив капитана Ланьи, который был занозой для парижан, вернув всех пленных и добычу, которую они захватили. Сменивший Рооса граф Стаффорд, назначенный коннетаблем Франции, прибыл в Париж в начале сентября и начал успешные действия по захвату городов и крепостей в Бри[334].
Парижский горожанин ведший дневник не испытывал особого сочувствия к этим приездам и отъездам должностных лиц. "Ни один человек из тех, кто сейчас носит оружие, к какой бы стороне он ни принадлежал, французской или английской, арманьякской, бургиньонской или пикардийской, не позволит себе ничего, что не было бы слишком сложным или слишком тяжелым", — жаловался он. Ничто не было неприкосновенно. арманьяки захватили и разграбили аббатство Сен-Мор-де-Фоссе, но когда англичане вернули его себе, они разграбили его во второй раз, "независимо от того, понравилось это их командирам или нет…". "Они обчистили его так чисто, что даже не оставили ложку в кастрюле". Горожанин, по крайней мере, признавал, что англичане были лучшими солдатами, язвительно записав в своем дневнике, что "триста англичан добились большего в военном деле, чем пятьсот пикардийцев", даже если они были "отъявленными ворами и всегда насмехались над людьми", но он был сильно разочарован тем, что герцог Бургундский не смог взять Компьень и прийти на помощь Парижу[335].
