— А это тираннозавр, он бегал быстрее машины, — важно провозгласил он у скелета в главном зале.

— Быстрее машины? — Стас присел на корточки рядом с ним, изображая полную серьёзность. — Ты уверен? Мне казалось, немного меньше.

— Быстрее, — непреклонно повторил Серёжа. — Мне воспитательница сказала.

— Ну раз воспитательница, тогда спорить бесполезно, — Стас подмигнул мне поверх головы мальчика, и я едва сдержала смех.

К концу экскурсии Серёжа устал и, не спрашивая разрешения, требовательно поднял руки к Стасу, явно рассчитывая на то, что его понесут на плечах, — жест настолько естественный, будто он делал так уже сотни раз. Стас на секунду замер, явно тронутый этим доверием больше, чем хотел показать, а потом молча подхватил мальчика и усадил себе на плечи, продолжая путь по залам как ни в чём не бывало. С того дня «дядя Стас» прочно закрепился в статусе главного эксперта по динозаврам во всей жизни моего сына.

Я, идя рядом и наблюдая за этой картиной — счастливый, болтающий без умолку сын на плечах мужчины, который так органично вписался в наш маленький мир, — вдруг с абсолютной, кристальной ясностью поняла: что бы ни случилось дальше, это тот самый человек, ради которого стоило пережить всё, через что я прошла.

Правильно ли Аня поступила, доверившись новому мужчине после всего пережитого? Как думаете?

Глава 13

Глава 13

Первую ночь у Стаса дома я провела спустя почти три месяца после начала наших отношений — не потому что оттягивала момент из страха, а потому что впервые за много лет никуда не торопилась, позволяя себе узнавать человека медленно, шаг за шагом, без привычной спешки, с которой строила отношения в юности.

Серёжу я в тот вечер отвезла к родителям — те, узнав о новом мужчине в моей жизни, отнеслись к этому на удивление тепло, особенно после того, как мама вскользь заметила, что «наконец-то у Ани появился нормальный мужик, который смотрит на неё, а не сквозь неё».

Квартира Стаса оказалась именно такой, какой я её себе представляла, — просторной, минималистичной, с огромными окнами и на удивление уютной, несмотря на строгую мебель, будто хозяин сознательно старался смягчить деловую сдержанность своей профессии домашним теплом. На кухонном столе я заметила пару книжек про динозавров, купленных явно заранее, «на всякий случай», и это маленькое, ненавязчивое проявление заботы тронуло меня больше любых громких слов.

— Готовился к визиту заранее, я смотрю, — заметила я, взяв в руки одну из книжек и разглядывая обложку с задумчивым видом. — Или у тебя тут постоянно гостят чужие шестилетки, о которых мне следует знать?

— Только один конкретный семилетка, — Стас забрал у меня книжку с лёгкой, чуть смущённой улыбкой. — Заехал в торговый центр на прошлой неделе, вроде как за вином, а вышел с полным пакетом книжек про динозавров. Не спрашивай, как это произошло — я до сих пор сам не до конца понимаю логику собственных импульсивных покупок.

— По-моему, логика предельно ясна, — я улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри разливается непривычное, почти забытое тепло. — Ты пытаешься подкупить моего сына, чтобы он замолвил за тебя словечко. Довольно предсказуемая тактика для человека, который зарабатывает на жизнь убеждением судей.

— Виновен по всем пунктам, — он картинно поднял руки в жесте капитуляции. — Хотя, справедливости ради, я бы предпочёл, чтобы меня оценивали и без посреднических динозавров. Но раз уж они работают — почему бы и нет.

Ужинали мы долго, никуда не спеша, — Стас готовил сам, неловко, но с полной самоотдачей, а я, устроившись на высоком барном стуле с бокалом вина, наблюдала за ним с тем особенным теплом, которое рождается не из страсти, а из спокойной, надёжной привязанности.

— Знаешь, — сказал он, ставя передо мной тарелку с пастой, вышедшей чуть более пересоленной, чем следовало, — я ужасно нервничаю. Кажется, я не готовил для женщины со времён университета.

— Не переживай, — я рассмеялась, пробуя блюдо. — Не так уж плохо, честно. Только соли многовато.

— Заметно, значит, — он тоже засмеялся, и в этом смехе была та лёгкость, которой так не хватало мне все эти годы рядом с Петром — вечно занятым, вечно оценивающим, вечно немного отсутствующим даже когда сидел напротив.

После ужина мы устроились на диване с ещё одним бокалом вина, разговаривая обо всём и ни о чём одновременно — о его детстве в маленьком провинциальном городе, о моих первых шагах в профессии, о том, каким несносным упрямцем рос маленький Серёжа. В какой-то момент разговор естественно стих, и Стас, глядя на меня в приглушённом свете торшера, осторожно убрал прядь волос с моего лица — а потом, не спрашивая никаких разрешений, просто наклонился и поцеловал меня.

Поцелуй начался мягко, почти невесомо, но уже через несколько секунд между нами будто прорвало плотину, которую оба сдерживали месяцами, — я сама притянула его ближе, вцепившись пальцами в воротник его рубашки, а он ответил с той же неожиданной, почти отчаянной жадностью, подхватывая меня на руки прямо с дивана.

— Куда? — со смехом выдохнула я, обвивая руками его шею.

— Туда, где нам никто не помешает, — пробормотал он, уже неся меня в сторону спальни и по пути едва не врезаясь плечом в дверной косяк, чем мы оба весело рассмеялись прямо посреди поцелуя.

Одежда полетела на пол без всякого порядка и церемоний — его пиджак зацепился за спинку стула, моё платье оказалось скомканным где-то на полпути между гостиной и спальней, — и та неловкость первого раза, которой я почему-то опасалась заранее, растворилась без следа в этой общей, почти лихорадочной спешке двоих людей, слишком долго ждавших этого момента.

Стас целовал меня везде, куда только мог дотянуться, шептал что-то бессвязное мне на ухо между поцелуями, а я смеялась и одновременно задыхалась, впиваясь ногтями в его плечи, когда он наконец подхватил меня и уложил на кровать, накрывая своим телом с той нетерпеливой, почти жадной страстью, которую я и не подозревала, что способна вызывать в ком-то ещё.

Здесь не было ни осторожной постепенности, ни привычной механики многолетнего брака — только жар, спешка, сбившееся дыхание и то особое, почти животное желание, которое вспыхивает не из расчёта, а из настоящего, долго сдерживаемого влечения. Стас раз за разом останавливался, чтобы заглянуть мне в глаза — не столько спросить разрешения, сколько убедиться, что я чувствую то же самое, что и он, — и каждый раз, встречая в моём взгляде ответный жар, двигался дальше без малейших сомнений.

Позже, уже обессиленные и счастливые, мы лежали в темноте, переплетённые руками и ногами, и я, положив голову ему на грудь, слушала ровное биение его сердца, постепенно замедляющееся вместе с дыханием.

— Знаешь, — тихо сказала я, — я и забыла, каково это — чувствовать себя настолько… желанной. Не как удобство, не как приложение к чужой жизни, а именно желанной.

Стас обнял меня крепче, прижимаясь губами к макушке.

— Ты всегда была такой, Аня. Просто рядом был не тот человек, чтобы это замечать.

Проснулась я утром от солнечного света, льющегося сквозь незашторенные окна, и запаха кофе, доносящегося с кухни. Стас, уже одетый в домашние брюки и растянутую футболку — совершенно непривычный образ после строгих костюмов, — стоял у плиты, жаря яичницу с явно преувеличенной сосредоточенностью человека, твёрдо решившего не испортить хотя бы завтрак после вчерашней истории с пересоленной пастой.

— Доброе утро, — сказал он, заметив меня в дверях кухни, одетую только в его рубашку. — Как спалось?

— Лучше, чем за последние восемнадцать лет, — честно призналась я, подходя ближе и обнимая его со спины.

— Если честно, — он повернулся ко мне с притворно виноватой улыбкой, помахивая лопаткой, — я вообще-то звал тебя вчера исключительно на ужин. Всё остальное — чистая самодеятельность с твоей стороны.

— Да неужели, — я фыркнула, отбирая у него лопатку. — Что-то не припомню, чтобы я тебя особо принуждала.