— Завтра всё расскажу. Как он, кстати? Температуры нет?

— Спит спокойно, к утру, думаю, будет как огурчик, — ответила мама. — Просился с тобой поговорить перед сном, но после того как мы минут пять поболтали про его любимого дракона — уснул довольным.

— Мама, спасибо тебе за то, что предложила, чтобы сын побыл с вами. И, пожалуйста, сделай, как я прошу насчёт Пети. Я скоро приеду и все объясню, обещаю.

Мама пообещала — коротко, без лишних вопросов, чувствуя по моему голосу, что сейчас не время для расспросов. Я легла спать в чужой комнате, на узком раскладном диване, с одной единственной мыслью, крутившейся под закрытыми веками: обратной дороги больше нет. Заснула я не сразу — ещё долго слушала, как в соседней комнате переговариваются шёпотом Юля с Оксаной, обсуждая, судя по обрывкам фраз, самые надёжные способы найти хорошего юриста, — и это тихое, деятельное сочувствие подруг оказалось единственным, что не давало окончательно расклеиться той ночью.

Как думаете, вы бы сумели вот так сразу, не раздумывая, собрать чемоданы — или сначала дали бы шанс на объяснения?

Глава 2

Глава 2

Домой я вернулась на рассвете — не выспавшаяся, но на удивление ясная умом, будто бессонная ночь не отняла силы, а, наоборот, отфильтровала всё лишнее. Квартира встретила меня знакомой тишиной, которая прежде казалась уютной, а теперь отдавала чем-то фальшивым, будто декорация, простоявшая слишком долго после того, как спектакль закончился. Петя спал крепко и безмятежно, будто ничего не случилось, — я даже замерла на секунду в дверях спальни, почти восхищённая масштабом этого спокойствия. «Хм-м. Ни капли совести — и сон, как у младенца», — подумала я, доставая из шкафа два больших чемодана.

Я начала складывать его вещи, методично, как всегда собираю оборудование на выездную съёмку: рубашки — по цвету, костюмы — по сезону, обувь — попарно в отдельные мешки. Ни рваных пиджаков, ни битой посуды — только ровные стопки одежды человека, которого я когда-то любила больше, чем саму себя.

Руки двигались сами, механически, а голова тем временем занималась куда более сложной арифметикой: сколько лет я провела, обустраивая эту квартиру именно так, чтобы ему было удобно, — его шкаф больше моего собственного, его полка в ванной у самого зеркала, его любимое кресло у окна с лучшим освещением. Мелочи, которые раньше казались проявлением любви, а теперь выглядели просто перечнем уступок.

Складывая его любимый серый костюм — тот, в котором он выступал на первом крупном процессе, — я вдруг поймала себя на воспоминании, незваном и совсем некстати. Мы познакомились через общих друзей ещё студентами, на чьей-то шумной вечеринке, где Петя — тогда худой, нескладный, но обаятельный своей неуверенностью — весь вечер пытался произвести на меня впечатление рассказами о будущей карьере, в которую сам, кажется, до конца не верил.

За этой неуверенностью, впрочем, скрывалось и что-то настоящее: он умел слушать так, будто, кроме моих слов, в комнате ничего не существовало, смешил меня до слёз нелепыми историями из студенческой жизни и, в отличие от других моих ухажёров того времени, ни разу не пытался произвести впечатление деньгами — потому что денег у него попросту не было.

Мне, привыкшей, что многие парни, узнав меня поближе, начинали дуться, что я посвящаю время не только им, но ещё и работе, эта смесь мягкости и азарта показалась глотком свежего воздуха.

Я уже подрабатывала фотографом и неплохо зарабатывала, снимала свою квартиру; он жил с родителями и был убеждён, что настоящий будущий специалист должен полностью концентрироваться на учёбе, а не размениваться по мелочам. Первое время, пока мы встречались, мне частенько приходилось ночевать у его родителей — и Алевтина Андреевна каждый раз давала понять, без единого прямого слова, но предельно ясно, насколько ей неприятно чужое присутствие в её доме: то демонстративно стелила мне отдельно от Пети, то с утра поджимала губы, будто я явилась без приглашения.

К тому моменту мы встречались уже несколько месяцев, и мне, порядком уставшей от этих красноречивых взглядов и привыкшей всегда знать, чего я хочу, вдруг стало предельно ясно: я хочу двигаться дальше, а не мотаться между своей съёмной квартирой и домом свекрови, где мне были не рады. Я сама предложила ему съехаться.

Он поначалу мялся, ссылался на отсутствие денег, а я лишь отмахивалась: потом будет зарабатывать больше и всё возместит. После пары моих уговоров он наконец с радостью согласился — не в последнюю очередь, подозреваю, радуясь поводу вырваться из-под материнской опеки. Так было почти всегда: я предлагала, вкладывалась, двигала наши отношения вперёд, а он соглашался принимать — вот только тогда это называлось любовью, а не эксплуатацией.

Воспоминание обожгло сильнее, чем я рассчитывала, и я поспешно захлопнула крышку чемодана, будто вместе с ней можно было захлопнуть и память. «Ну хотя бы теперь, — подумала я с мрачной иронией, застёгивая молнию чуть резче, чем требовалось, — я наконец поняла, во что превращается двадцать лет благотворительности без ответных инвестиций. В банкротство. Причём не только финансовое».

Петя проснулся, когда я застёгивала молнию на втором чемодане — молнии визжали, дверцы шкафа хлопали, а он умудрился проспать всё это с завидной стойкостью, будто заранее готовился к профессии подсудимого, которому нечего терять.

— Что происходит? — спросил он сонно, ещё не до конца понимая, во что превратилось его утро.

— А на что похоже? На утро после твоего маленького приключения с другой? Собираю твои вещи, Петя, не тормози с логикой хотя бы сейчас.

Он посмотрел на чемоданы, потом на меня — и я узнала это выражение: ту самую быструю, отработанную годами практики работу мысли, с которой он готовился к сложным судебным процессам. Он собирался защищаться.

— Аня, давай поговорим спокойно.

— Поговорим. Вечером. — Я защёлкнула замок последнего чемодана и, не глядя на него, принялась одеваться на съёмку, точными, отработанными движениями раскладывая по сумке объективы. — А сейчас у меня работа, так что если не хочешь получить сумкой с оптикой по голове, лучше отойди и дай пройти.

Он послушно посторонился, что-то невнятно бормоча про «давай хотя бы пять минут поговорим», но я уже была у двери.

Весь день я провела на автомате: свет, ракурсы, улыбки избалованным моделям — привычная работа, за которой мысли о доме отступали хотя бы на время. Снимали коллекцию верхней одежды для осеннего номера журнала — модель, юная и порывистая, никак не могла поймать нужное настроение, и я, вместо того чтобы раздражаться, вдруг с какой-то отстранённой ясностью подумала: как странно, что чужая беззаботность сегодня кажется почти обидной роскошью.

В перерыве между кадрами меня застал звонок от Виктора Аркадьевича — просто уточнить график на следующую неделю, — и я, к собственному удивлению, отвечала совершенно спокойным голосом, будто моя жизнь не рушилась прямо на глазах, а просто немного скорректировала маршрут.

Когда я вернулась вечером домой, Петя уже был там — что само по себе было странно, потому что раньше девяти он дома практически не появлялся. «Надо же, — мысленно фыркнула я, снимая туфли в прихожей, — даже соизволил прийти вовремя. Видно, извиняться — это единственное, ради чего он готов приезжать по расписанию».

На столе стоял ужин из моего любимого ресторана — коробки, ещё пахнущие свежей едой, аккуратно расставленные, как будто он старательно готовился к разговору.

— Заказал ужин, — сказал он, кивая на стол с видом человека, ожидающего благодарности. — Твой любимый ресторан.

— Как трогательно, — я приподняла бровь, снимая пальто. — Прямо целый жест доброй воли. Жаль, что вчера ты этим жестом почему-то занимался с другой.

Я подошла ближе к столу и, заглянув в коробки, невольно хмыкнула — тушёная утка, острая лапша, никакого намёка на мои любимые роллы с лососем, которые я заказывала здесь годами.