Петя смерил меня тяжёлым взглядом, но промолчал — видимо, растратил весь запас острых реплик ещё на парковке несколько месяцев назад.

Заседание суда прошло почти буднично, без драматичных сцен, которые я невольно рисовала в голове по ночам — никаких криков, никаких театральных обвинений, только сухие голоса юристов, зачитывающих пункты, и ровный, чуть скучающий тон судьи, для которой наша история была всего лишь очередным делом за день. Петя, бледный и притихший, даже не пытался спорить, когда судья огласила решение: раздел имущества пополам, включая скрытый счёт, место жительства ребёнка — со мной, алименты — в полном объёме. Я слушала формулировки почти отстранённо, будто речь шла не обо мне, а лишь где-то на периферии сознания отмечала: свершилось.

После заседания, уже в коридоре суда, Петя подошёл ко мне в последний раз.

— Ты довольна? — спросил он тихо, без прежней агрессии, только с какой-то опустошённой усталостью.

— Не довольна, — честно ответила я. — Скорее, свободна. Это разные вещи, Петя. Хотя, признаюсь, определённое злорадное удовлетворение от того счёта в иностранном банке я всё-таки испытываю. Спасибо, что позаботился о моей финансовой подушке — сам того не желая.

Он поморщился, будто это шутливое замечание задело сильнее, чем любой из прежних скандалов, кивнул и ушёл, ссутулившись, — впервые за все эти месяцы не пытаясь ничего доказать напоследок.

Станислав, ожидавший меня у выхода из зала, протянул руку — тем же жестом, каким когда-то скрепил нашу первую договорённость.

— Поздравляю, — сказал он с искренней, тёплой улыбкой, совсем не похожей на профессиональную. — Вы это заслужили.

Я пожала протянутую руку и, вопреки собственным ожиданиям, не отпустила её сразу.

— Это ведь не только моя заслуга, — сказала я. — Спасибо, что не отказались, когда все остальные отказывались.

— Как я мог отказаться, — тихо ответил он, глядя на меня чуть дольше, чем позволяли рабочие рамки, — от клиентки, которая с первой встречи знала, чего хочет, лучше, чем большинство юристов знают закон?

— Учитесь, пока я жива, — я подмигнула, и мы оба рассмеялись — легко, необременённо, как смеются люди, которым больше не нужно ничего друг другу доказывать.

Вечером того же дня я устроила небольшой семейный ужин — просто я, родители и Серёжа, никаких гостей, никакой помпы, только те, кто прошёл этот путь вместе со мной от самого начала. Мама приготовила мои любимые голубцы, папа откупорил бутылку вина, которую берёг «на особый случай» ещё с прошлого года, а Серёжа, до конца не понимавший всей серьёзности произошедшего, но безошибочно чувствовавший общую радость взрослых, носился по квартире, требуя, чтобы все чокались с ним апельсиновым соком «тоже понарошку, как шампанским».

— Ну вот и всё, — сказала мама, поднимая бокал, когда Серёжа наконец угомонился, устроившись с планшетом в кресле. — Свободна.

— Свободна, — эхом откликнулась я, и в этом коротком слове было куда больше смысла, чем в любом судебном постановлении.

— Знаешь, — отец задумчиво покрутил бокал в руках, — я вот думаю: если бы ты тогда, восемнадцать лет назад, не встретила Петра, а сразу нашла кого-то вроде своего адвоката Станислава… наверное, жизнь сложилась бы совсем иначе.

— Может быть, — я пожала плечами, на удивление спокойно воспринимая этот вопрос, который ещё пару месяцев назад мог бы разбередить незажившую рану. — Но тогда бы у меня не было Серёжи. А без него я бы, наверное, всё равно не была по-настоящему счастлива, как бы удачно ни сложилась остальная жизнь. Так что нет, пап, я ни о чём не жалею. Даже о восемнадцати годах с Петром — они сделали меня той, кто я есть сейчас, а мне, честно говоря, нравится та, кем я стала.

Отец Ани задал непростой вопрос. А как думаете вы — сложилась бы её судьба иначе, встреть она Станислава раньше?

Глава 12

Глава 12

Спустя пару недель после суда я встретилась с Юлей и Оксаной в нашем привычном кафе — на этот раз без серьёзных лиц и планов, просто чтобы отпраздновать окончание затянувшегося кошмара бокалом хорошего шампанского.

— Ну а что там с твоим адвокатом? — вдруг спросила Оксана с тем невинным видом, за которым обычно скрывался самый провокационный вопрос вечера. — Вы же вроде до сих пор общаетесь?

Я почувствовала, как предательски теплеют щёки, и поняла, что скрывать что-либо от этих двоих — дело заведомо провальное.

— Общаемся, — осторожно призналась я. — Он звонит. Часто. И, кажется… я жду этих звонков куда больше, чем следовало бы клиентке, дело которой давно закрыто.

Юля с Оксаной переглянулись с той многозначительностью, с которой обмениваются взглядами люди, давно всё понявшие, но терпеливо ждавшие, пока подруга дозреет сама.

— Мы, вообще-то, заметили это ещё когда ты рассказала, что в тот вечер он лично поехал с тобой забирать Серёжу, — призналась Юля. — Обычные адвокаты за клиентками лично по квартирам мужей не гоняются.

— Мне просто… страшно, — тихо сказала я, впервые за долгое время позволяя себе озвучить это вслух. — После восемнадцати лет с Петром я не уверена, что вообще способна доверять снова. А если это просто иллюзия, реакция на пережитое, а не настоящее чувство?

— Знаешь, что я тебе скажу, — Оксана накрыла мою руку своей. — Настоящее чувство не обязано быть безопасным с самого начала. Страх — это нормально. Ненормально — навсегда прятаться от всего, что могло бы сделать тебя счастливой, только потому что один конкретный человек однажды сделал тебе больно.

Я долго молчала, вертя в руках бокал, а потом кивнула — сначала себе, потом подругам.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Я попробую. Просто попробую, без гарантий и обещаний.

— Большего от тебя никто и не просит, — улыбнулась Юля. — Просто дай себе шанс, Ань. Ты его заслужила больше, чем кто-либо из тех, кого я знаю.

Дом, в котором мы прожили с Петей почти пятнадцать лет, решили продать сразу после последнего заседания — и нам, можно сказать, повезло: покупатель нашёлся уже на следующей неделе, так что процесс, который я мысленно готовилась растянуть на полгода, занял от силы месяц. Вырученные деньги поделили пополам, как и всё остальное.

На свою половину я купила квартиру в новом жилом комплексе на другом конце города — просторную, светлую, с огромной детской площадкой во дворе и парком в двух шагах, — и с удовольствием переехала туда с сыном, попутно обустраивая пространство исключительно под собственный вкус: без строгого делового кабинета, который так любил Петя, зато с целой стеной для фотографий и маленьким игровым уголком для Серёжи прямо посреди гостиной.

Жизнь понемногу начала возвращаться в привычное русло — с той лишь разницей, что теперь в этом русле не было места лжи, а по вечерам, укладывая сына спать, я ловила себя на мысли, что впервые за долгие годы засыпаю без тревожного узла где-то в груди.

Первое время Петя исправно приезжал по выходным, забирал Серёжу на прогулки, водил в кино, даже несколько раз оставлял у себя с ночёвкой — я, скрепя сердце, соглашалась, понимая, что как бы сильно ни презирала бывшего мужа, отца у сына отнимать не собиралась.

Но энтузиазма Петру, как выяснилось довольно быстро, хватило ненадолго: сначала прогулки стали короче, потом он стал их отменять «из-за занятости на работе», а спустя пару месяцев звонки с просьбой забрать сына на выходные и вовсе прекратились сами собой, без всяких объяснений, сменившись редкими короткими созвонами раз в две-три недели. Серёжа первое время расстраивался, спрашивал, почему папа больше не приезжает, но дети, к счастью, отходчивы — а рядом довольно быстро появился человек, который приезжал куда чаще и явно не по обязанности.

Со Стасом мы продолжали видеться — сначала якобы по остаточным юридическим вопросам, потом всё чаще без всякого повода вовсе. Он звонил узнать, как продвигается оформление документов, а разговор незаметно перетекал в обсуждение фильмов, любимых мест в городе, детских шалостей Серёжи, о которых я рассказывала с удовольствием, а он слушал с искренним, нескрываемым интересом.