Петя наблюдал за этой сценой с лицом человека, проигравшего важный раунд, но ещё не готового сдать матч целиком.

— Аня, может, всё-таки останетесь на чай? Все вместе, — предложил он с натянутой улыбкой, явно понимая, как жалко это звучит. — Серёжа так рад, что мы все здесь. Я куплю пиццу, ту самую, с ветчиной, которую он любит.

— Папа тоже с нами поедет? — с надеждой спросил мальчик, поднимая на меня глаза.

Сердце у меня сжалось — я видела, как сильно он хочет простого, детского счастья: чтобы родители снова были вместе. Но я заставила себя улыбнуться как можно спокойнее.

— Папа сегодня занят, малыш. Зато дома тебя ждут все твои игрушки — ты по ним, наверное, соскучился?

Мальчик, тут же отвлекшись мыслями на любимого плюшевого дракона, радостно закивал.

Станислав всё это время стоял чуть в стороне, наблюдая за Петром с почти равнодушным, профессиональным вниманием — так смотрят на оппонента, чей следующий ход уже просчитан наперёд.

— Впредь советую согласовывать любые контакты с сыном через адвокатов, — сказал он спокойно, обращаясь к Петру. — Иначе следующий подобный шаг может быть расценен судом не в вашу пользу.

Пётр смерил его тяжёлым взглядом, но промолчал — видимо, прекрасно понимал, что перед ним не рядовой юрист, готовый спасовать при первом же упоминании его фирмы.

Пока я быстро закидывала в сумку немногочисленные вещи сына — курточку, пару игрушек, — Серёжа дёрнул меня за рукав, посмотрев снизу вверх с той детской серьёзностью, которая всегда заставляла моё сердце сжиматься.

— Мам, а почему дядя в форме приезжал? Я не сделал ничего плохого?

— Конечно нет, солнышко, — я присела перед ним на корточки, беря его за руки. — Ты вообще ни при чём. Это взрослые дела, я тебе уже говорила — они никак не связаны с тем, хороший ты мальчик или нет. А ты у меня самый лучший мальчик на свете.

— А теперь мы точно домой? — на всякий случай уточнил он, будто до конца не веря собственному счастью.

— Точно домой, — заверила я. — К твоим игрушкам, к твоей кровати, ко всему привычному.

Мальчик, кажется, вполне удовлетворился этим ответом и тут же переключился на рассказ о том, какие мультики ему показывал папа за те пару часов, что они провели в этой незнакомой квартире.

Уже в машине, пристегнув сына на заднем сиденье — тот, укачанный впечатлениями дня, почти сразу задремал, обняв свою любимую игрушку, которую предусмотрительно захватила с собой я, — я повернулась к Станиславу.

— Спасибо, что приехали. Не знаю, что бы я делала, если бы вы отказались, как остальные.

— Это моя работа, — он завёл двигатель, но на мгновение задержал на мне взгляд чуть дольше, чем требовалось. — Хотя, признаться, обычно на такие выезды я сотрудников отправляю. Не знаю, почему в этот раз решил поехать сам.

Я не нашлась, что ответить, только почувствовала, как против воли на губах появляется первая за много дней искренняя улыбка. Всю дорогу домой я смотрела в окно на проносящиеся мимо фонари, украдкой поглядывая на профиль Станислава, сосредоточенно следящего за дорогой, и думала о том, как странно устроена жизнь: ещё неделю назад я и представить не могла, что единственным человеком, рядом с которым я снова почувствую себя защищённой, окажется совершенно чужой мужчина в дорогом костюме.

Уже дома, уложив Серёжу спать в его собственной кровати, среди привычных игрушек, я наконец набрала маму, как и обещала.

— Забрала, — сказала я, едва она успела взять трубку. — Он дома, спит, всё хорошо.

Мама шумно выдохнула в трубку — я почти видела, как у неё с плеч свалилась гора.

— Слава богу. Мы тут с отцом весь вечер сами не свои были. Ты уж прости нас ещё раз, Анечка.

— Мам, я же просила — не вините себя. Спокойной ночи, хорошо? Всё правда позади.

Как думаете, остановится ли Петя после этой попытки — или это только начало?

Глава 7

Глава 7

Первый тревожный звонок из редакции раздался спустя пару недель после истории со съёмной квартирой — я как раз редактировала снимки для зимнего каталога, разложив на мониторе три варианта цветокоррекции, когда экран телефона высветил имя человека, который последние пять лет был для меня почти вторым начальником.

— Анна Дмитриевна, — голос главного редактора журнала, с которым я сотрудничала уже пять лет, звучал непривычно сухо, — до нас дошла информация, что вы, скажем так, не совсем корректно ведёте себя на площадках. Несколько моделей пожаловались на грубость, задержки, срыв графика съёмок.

— Что? — опешила я. — Это неправда, вы прекрасно знаете мою репутацию. Я за пятнадцать лет ни разу не сорвала график.

— Знаю, поэтому и звоню лично, а не через помощницу, — редактор вздохнул, и в этом вздохе слышалось искреннее неудобство человека, вынужденного озвучивать неприятные вещи. — Но жалобы официальные, с именами, с датами. Мне придётся временно приостановить сотрудничество, пока не разберёмся. Но не волнуйтесь, я уверена скоро все разрешится и мы непременно возобновим сотрудничество.

Я положила трубку с ощущением, будто меня окатили ледяной водой. Совпадение казалось слишком удобным, чтобы быть случайным — слишком точный удар именно туда, где я была уязвимее всего: не по чувствам, потому что тут задеть меня еще надо постараться, а по репутации, которую я строила пятнадцать лет.

Я тут же позвонила Станиславу.

— Кто-то распускает обо мне лживые слухи среди клиентов, — сказала я без предисловий. — Я пятнадцать лет работаю безупречно, ни единого сорванного графика, а тут вдруг официальные жалобы на ровном месте. Готова спорить на что угодно, чей это стиль — тонкий, продуманный, и при этом на редкость топорный.

— Похоже на почерк вашего мужа, — спокойно заметил он. — Классический приём: если не может ударить напрямую, бьёт по репутации и доходу. Не переживайте, я разберусь. Главное — не бегите разбираться сами и уж тем более не устраивайте разборки с ним лично. Дайте мне пару дней.

— А если он продолжит?

— Обязательно продолжит, — Станислав хмыкнул почти весело. — Люди вроде него редко останавливаются после первой неудачи. Но каждый его следующий шаг — это ещё один пункт в деле против него самого.

— Что ж, — я позволила себе едва заметную улыбку, несмотря на всё раздражение, — приятно знать, что моя репутация страдает не зря, а во имя высшей справедливости.

Не успела я прийти в себя после звонка редактора, как в дверь позвонили — требовательно, три коротких звонка подряд, будто у гостя не было ни секунды на ожидание. На пороге стояла Алевтина Андреевна — в идеально сидящем пальто, с идеально уложенными волосами и лицом человека, явившегося вершить правосудие, а не разговаривать.

— Может, впустишь меня, или будем разговаривать на лестничной клетке, как чужие люди на потеху соседях? — процедила свекровь вместо приветствия.

Я нехотя посторонилась, впуская её в квартиру.

— Я знаю, что случилось, — с порога начала Алевтина Андреевна, не дожидаясь предложения сесть. — Но, Аня, серьёзно, ты собираешься разрушить семью из-за одной глупости? Мужчины иногда оступаются, это в их природе, а хорошая жена умеет прощать ради детей, ради семьи.

— Хорошая жена, значит, должна прощать вот так, за здорово живёшь? — вскинула бровь я.

— Не преувеличивай.

— Не преувеличиваю, Алевтина Андреевна. Я, конечно, ещё не знаю всех подробностей — адвокат пока собирает материалы, — но одной Машеньки, застуканной лично мной, мне вполне хватает, чтобы понять общую картину.

— Немедленно извинись перед моим сыном и верни его домой, — гнула свою линию свекровь, будто не слыша сказанного. — Ты забираешь у Серёжи отца, ты хоть подумала об этом? Что о вас скажут люди — разведённая женщина в сорок лет с ребёнком на руках? Кому ты вообще будешь нужна после этого?

Что-то в этой фразе показалось мне до тошноты знакомым — те же слова, теми же интонациями, будто мать с сыном заранее сговорились, какими фразами давить на меня эффективнее всего.