Однажды он заехал якобы «подписать последние бумаги» и остался на два часа, играя с Серёжей в настольную игру про космос, а я, наблюдая за ними с кухни, поймала себя на мысли, что впервые за долгое время вижу рядом с сыном мужчину, который не изображает интерес, а искренне увлечён.

Примерно в это же время в моей профессиональной жизни случился настоящий прорыв: редактор журнала, с которым я сотрудничала уже пять лет — тот самый, что недавно лично извинялся за недоразумение с фальшивыми жалобами, — предложил не разовую съёмку, а постоянный контракт на ведущего фотографа сезонных коллекций. Должность, о которой я мечтала годами, но никогда не решалась добиваться сама, вечно откладывая ради семейных обязательств. Подписывая договор, я поймала себя на мысли, что впервые за долгое время принимаю крупное профессиональное решение, не советуясь ни с кем, кроме самой себя, — и удивительным образом это оказалось не страшно, а невероятно освобождающе.

Виктор Аркадьевич, узнав о новом контракте, устроил в студии небольшой импровизированный праздник — торт из соседней пекарни и бутылка шампанского, припрятанная, по его словам, «на случай, если кто-нибудь из моих фотографов наконец перестанет прятать свой талант под чужие семейные обязательства».

— Ты знаешь, — сказал он, разливая шампанское по пластиковым стаканчикам, потому что нормальных бокалов в студии отродясь не водилось, — я ведь с самого начала подозревал, что твой муж тебя тормозит. Не хотел лезть не в своё дело, но каждый раз, когда тебе предлагали что-то серьёзное, ты вдруг вспоминала про какие-то семейные обязательства и отказывалась.

— Вы бы сказали раньше, — я усмехнулась, принимая стаканчик. — Сэкономили бы мне несколько лет внутренней борьбы с собственной совестью.

— И заработал бы репутацию человека, который лезет в чужие браки, — парировал он. — Нет уж, спасибо, предпочитаю оставаться в рамках профессиональной этики. Но раз уж ты сама всё разрулила — не могу не сказать: горжусь тобой чертовски. Он ведь, положа руку на сердце, никогда толком не занимался ни сыном, ни хозяйством — сколько раз я прикрывал тебя перед клиентами, пока ты вместо съёмок разгребала его дела, устраивала ему клиентов через своих знакомых, чтобы он вообще не остался без работы. Хороший был тыл для чужой карьеры, прямо скажем.

— Ну, деньги на любовниц у него как-то находились всегда, а вот на нормального клиентского менеджера — почему-то нет, — невесело хмыкнула я. — Как говорится, приоритеты.

— Что там у тебя с тем адвокатом, кстати? — Виктор Аркадьевич смерил меня хитрым взглядом поверх стаканчика. — Всё звонит?

— Звонит, — уклончиво ответила я, чувствуя, что краснею. — Пока просто... по-соседски. Дальше видно будет.

Вместе с новой должностью пришла и новая, куда более уверенная манера вести себя на площадке — будто вместе с разводом я сбросила ещё и старую привычку сглаживать углы там, где раньше молчала бы из вежливости. Когда один из капризных арт-директоров, приглашённый на съёмку весенней коллекции, попытался в третий раз за день переставить свет вопреки моим указаниям, я невозмутимо отложила камеру.

— Слушайте, — сказала я с той спокойной прямотой, которой прежде за собой не помнила, — я понимаю, что у вас, безусловно, богатый визуальный опыт. Но свет здесь ставлю я, потому что это моя съёмка и моё имя будет стоять под этими фотографиями. Если хотите переставить свет — милости прошу переквалифицироваться в фотографа, а мне тогда придётся поискать себе арт-директора попокладистее.

Повисла короткая пауза, после которой арт-директор, видимо, впервые за долгое время столкнувшийся с отказом, неожиданно рассмеялся и покорно отступил.

— Знаете, а мне нравится ваша прямота, — заметил он. — Освежает после всех этих осторожных «а что, если мы попробуем чуть иначе».

— Спасибо, — я вернулась к камере с довольной улыбкой. — Восемнадцать лет практики в терпении закончились. Теперь я говорю то, что думаю, сразу — гораздо экономнее по времени для всех участников процесса.

Первое свидание — то самое, где мы оба наконец перестали делать вид, что это просто дружеский ужин, — состоялось в маленьком итальянском ресторанчике, который Стас выбрал сам, чем изрядно меня удивил: обычно, по моим представлениям, управляющие партнёры крупных юридических фирм предпочитали куда более статусные заведения, а не уютный подвальчик на тихой улочке, где хозяин-итальянец лично выходил к каждому столику поздороваться.

— Знаю, не самое очевидное место для впечатления, — заметил он, заметив мой удивлённый взгляд, — но я давно перестал водить сюда людей, которых хочу впечатлить местом. Сюда я вожу только тех, с кем хочу провести хороший вечер.

— Приятно узнать, в какую категорию я попала, — улыбнулась я, разворачивая салфетку.

Разговор в тот вечер тёк на удивление легко — мы говорили обо всём подряд, перескакивая с темы на тему без малейшей неловкости: о его юридической карьере, начавшейся, как оказалось, вовсе не с престижных стажировок, а с работы помощником в маленькой конторе, где он разбирал архивы за копейки, лишь бы получить хоть какой-то опыт.

О моих первых съёмках, сделанных на подержанную технику, которую я откладывала себе на зарплату продавщицы почти год; о родителях, о детских страхах, о музыке, которую оба слушали в юности и которую теперь стеснялись признавать любимой. Ни разу за весь вечер Стас не взглянул на часы, не проверил телефон, не позволил разговору соскользнуть в деловое русло — редкость, как вдруг поняла я, вспоминая многолетние ужины с Петром, неизменно перебиваемые звонками «по работе».

— Знаешь, — сказала я уже за десертом, разглядывая его поверх бокала вина, — я, кажется, впервые за долгое время провожу вечер, не думая ни о чём, кроме самого вечера.

— Могу я считать это комплиментом? — он улыбнулся своей характерной, чуть сдержанной улыбкой, которая, как я уже успела заметить, появлялась у него только в моменты настоящей, неделовой радости.

— Можешь, — я улыбнулась в ответ. — Определённо можешь. Знаете, — вдруг добавила я, поддразнивая, — а вы неплохо умеете ухаживать для человека, который клялся, что после развода клиентов из своей жизни отпускает без сожалений.

— Признаюсь, с тобой у меня почему-то каждый раз выходит наоборот — ищу повод не отпускать тебя слишком быстро, — он не стал спорить, только посмотрел на меня так прямо, что внутри что-то тепло сжалось. — Может, потому что я впервые за долгое время встретил женщину, рядом с которой не нужно ничего доказывать.

А уже пару недель спустя случился первый поцелуй — на выходе из ресторана, под мелким осенним дождём, совсем не романтично спланированный, случившийся будто сам собой, потому что мы оба слишком долго оттягивали неизбежное. Стас неловко пошутил про то, что зонт остался в машине, а я, смеясь, сказала, что за столько лет привыкла сама решать подобные проблемы, — и он, вместо ответа, просто наклонился и поцеловал меня, будто это было самым логичным продолжением разговора на свете.

С Серёжей Стас познакомился ближе спустя пару недель — предложил сходить втроём на выставку динозавров в краеведческий музей, чем немного удивил меня: ожидала от занятого управляющего партнёра чего-то более взрослого и статусного вроде похода в ресторан.

— Ты уверен? — с сомнением спросила я, когда он озвучил идею по телефону. — Не самое типичное свидание для солидного адвоката.

— А кто сказал, что это свидание со мной? — рассмеялся он. — Это твое свидание с Серёжей, а меня вы просто милостиво берёте с собой третьим лишним.

Серёжа, поначалу присматривавшийся к новому маминому знакомому настороженно и даже успевший спросить напрямую, «а ты теперь будешь моим новым папой?», на что Стас ответил честно и спокойно, без заискивания, — в музее преобразился на глазах. Вооружившись купленным на входе путеводителем, он взял на себя роль главного экскурсовода, серьёзно и обстоятельно рассказывая обо всех экспонатах подряд — по большей части выдумывая факты на ходу с абсолютной детской уверенностью в собственной правоте.