К обеду я не выдержал и сбежал.

Уедь я к Бергеру, тётушка бы мне ни за что не простила. Потому следующие два дня я абсолютно добровольно занимался хозяйством. Что угодно, лишь бы не эта череда почтенных матрон, влекущих в кильватере своих дочек, которых обязательно нужно познакомить с героем.

Недостатков в тётушкином доме хватало. Одна дверца книжного шкафа закрывалась только после удара плечом, в спальне заедал оконный шпингалет, шнур звонка в столовой перетёрся и держался на честном слове, на чёрной лестнице шатались перила, а в коридоре ковёр протёрся так, что однажды я едва не уехал на нём прямиком к входной двери.

Естественно, всё это тётушка давно бы поменяла, будь у неё деньги. Но я точно знал — стоит лишь попробовать предложить ей денежное участие, как она из одной только гордости скажет, что прекрасно жила с таким ковром двадцать лет и ещё столько же проживёт. И спорить с ней было бесполезно.

Поэтому я выбрал другой путь.

К вечеру первого дня в доме появился слесарь. На следующий день к нему присоединились столяр и двое работников из лавки, торговавшей коврами. Я расплачивался сам и просил счета тётушке не показывать. Отказываться от уже починенного шпингалета она не стала. Только ходила за мастерами, ворчала и время от времени требовала оставить хоть что-нибудь в покое.

Когда закончили с перилами, я велел проверить замки. Потом заменил треснувшее стекло в окне кладовой, заказал новую задвижку для печи и заставил столяра заново навесить дверцу шкафа. Та закрылась с первого раза. Я несколько раз открыл её и закрыл, испытывая почти неприличное удовлетворение.

Воевать с домом оказалось значительно приятнее, чем рассказывать незнакомым дамам, как именно выглядел простреленный череп.

За два дня у тётушки побывали, наверное, все знакомые. Некоторые — по два раза. На третье утро я уже всерьёз подумывал приказать разобрать печь, лишь бы получить законный повод не показываться в гостиной.

От окончательного разрушения дома с целью последующей реконструкции меня всё же спас посыльный Бергера.

Записка была короткой:

«Завтра в полдень едем на выставку. Там будет Бурдыкин. Возьми чертёж и постарайся не застрелить никого до моего приезда. Е. Бергер».

Я прочитал её в присутствии очередного мастера, который пытался доказать, что менять нужно петли во всём доме. Нужно ли говорить, что петли — что дверные, что в шкафах — немедленно перестали меня интересовать?

К следующему полудню я уже форменным образом бил копытом.

Бергер приехал с опозданием на четверть часа. Едва карета остановилась, а я уже спустился к ней, не дожидаясь доклада лакея и разминувшись с тремя очаровательными дамами, которые совершенно случайно решили заглянуть к тётушке в гости. Ещё минута — и пришлось бы оставаться знакомиться.

— Гони, — велел я кучеру, захлопнув дверцу.

Бергер оглянулся на дом.

— За тобой кто-то гонится?

— Тётушкины знакомые. Они опаснее мертвяков: тех хотя бы можно застрелить.

— Не будь неблагодарным. Петербург желает видеть героя, — Бергер широко ухмыльнулся.

— Петербург уже увидел меня на приёме. Этого ему вполне достаточно, — недовольно пробурчал я.

Граф рассмеялся и откинулся на спинку сиденья. На коленях у него лежала трость, хотя ходил он прекрасно и без нее. Судя по тяжести набалдашника, назначение у трости было не только декоративное.

— Кстати о мертвяках, — сказал Бергер. — Тут выяснилось, кто испортил послу приём.

Я моментально переключил внимание с пейзажа за окном на графа. Бергер выдержал паузу, явно довольный тем, что сумел меня заинтересовать.

— Московский купец. Приехал в Петербург по делам. По дороге где-то наткнулся на мертвеца, и тот укусил его в руку. Купец перевязал рану, объявил своим людям, что поранился о повозку, и запретил болтать о том, что хворает.

— И после укуса он всё равно отправился на приём? — моему удивлению не было предела.

— Видимо, до последнего надеялся, что обойдётся. Или решил, что важные дела стоят небольшого риска для жизни прусского посла и ещё сотни гостей.

Я выругался.

Бергер рассказывал почти сочувственно, но я жалости к несчастному дураку, скрывшему укус, не испытывал. Я слишком хорошо понимал, о чём идёт речь.

То, что купец пришёл на приём, где оказался я, на самом деле можно было считать рукой провидения. Потому как останься он дома, перекусай домашних и слуг — и на завтра Петербург ждало бы сильнейшее потрясение.

Мертвяцкий мор — он ведь как чума. Если не задавить вспышку в зародыше, она разойдётся, подобно эпидемии. Купец укусит служанку, та, умерев дома, загрызёт мужа, утром они вдвоём погрызут молочника — и к обеду следующего дня Петербург окажется во власти мертвяков, как тот же Порхов. А учитывая масштабы города, справиться с ней будет гораздо сложнее…

Пока я пребывал во власти мрачных мыслей, карета свернула и замедлилась. Я снова посмотрел в окно. Чем ближе мы подъезжали к выставке, тем плотнее становилось движение. В итоге у въезда пришлось ждать, пока лакеи освободят место для нашей кареты.

Внутри пахло ружейным маслом, свежим деревом и мокрой шерстью верхней одежды. Под высоким потолком гудели голоса. Вдоль проходов тянулись столы и застеклённые шкафы: пистолеты, охотничьи ружья, армейские фузеи, клинки, замки, прицелы и отдельные механизмы, назначение которых не всегда удавалось понять с первого взгляда. Над стендами висели таблички с названиями мастерских и городов.

Посетителей собралось не меньше, чем на приёме у посла, но публика отличалась. Военных мундиров здесь оказалось больше, чем дамских платьев. Оружейники спорили с офицерами, купцы приценивались к целым партиям, молодые люди брали ружья в руки и немедленно начинали целиться друг в друга, за что получали выговоры от служителей…

В общем, здесь, в отличие от приёма у посла, мне понравилось. По крайней мере, здесь присутствие пистолета под одеждой никого бы не удивило.

Бергер никуда не торопился. Он останавливался возле каждого второго стенда, здоровался со знакомыми и непременно находил вещь, которую следовало показать мне. Я подержал английский пистолет с неудобной рукоятью, осмотрел французское двуствольное ружьё ценой с небольшое имение и отказался покупать складной кинжал, который продавец называл незаменимым дорожным оружием.

Через полчаса я начал подозревать, что до Бурдыкина мы доберёмся к закрытию.

— Да никуда он не денется, — успокоил Бергер. — А ты посмотри на этот замок. Видишь, как устроена пружина?

— Вижу. Пойдём уже!

— Никакого уважения к искусству, Александр! Ну как так можно? — искренне убивался Бергер.

— Я приехал сюда именно из уважения к искусству. К искусству изготовления моего опытного образца.

Граф вздохнул, но всё-таки повёл меня дальше.

Стенд Бурдыкиных занимал место у дальней стены. Никаких ярких тканей, золочёных табличек и зазывал возле него не было. На тёмном сукне лежали ружья, штуцера и несколько пар пистолетов. Рядом на отдельных подставках показывали замки и части стволов с нарезкой. Всё выглядело просто, тяжело и дорого.

Посреди стола лежал знакомый штуцер.

Я остановился.

Прямой приклад, латунная накладка, укороченный тяжёлый ствол. Даже насечка на шейке ложи казалась такой же. Мой собственный штуцер сейчас был в комнате Петри, но этот походил на него, точно близнец.

Собственно, им он и являлся.

Я протянул руку, однако трогать оружие без разрешения не стал.

— Хороший выбор, сударь, — раздалось рядом.

Ко мне подошёл молодой человек в тёмном сюртуке. Руки у него были чистыми, но на большом пальце осталось тёмное пятно въевшегося масла. Оружейник, не приказчик.

Он взял штуцер со стола и повернул так, чтобы свет лёг вдоль ствола.

— Новейший капсюльный замок. Нарезной ствол. С двухсот шагов уверенно кладёт пулю в отдельную цель, а укороченная конструкция позволяет стрелять верхом. Конечно, если всадник умеет обращаться с оружием.