Но я не могла сказать ему ничего из этого. Даже если бы он прислушался к разуму и поверил, что я не вампир, он рассказал бы другим, и меня бы забрали. Я не хотела даже представлять, что они со мной сделают. Стали бы ученые резать меня и проверять, что я могу выдержать, чтобы исследовать меня для своих книг и уроков? Заперли бы меня маги в клетке до конца моих дней, чтобы цедить мою кровь и использовать ее для своих заклинаний? Они, вероятно, натравили бы на меня другого вампира, просто чтобы проверить, правда ли это. Я не знала, что произойдет, если меня укусят во второй раз. Может быть, в первый мне просто повезло.

— Сколько тебе было лет? — спросил Вандер.

— Десять. Я вышла собирать яблоки возле дома. Волк погнался за мной и сбил с ног. Когда я попыталась оттолкнуть его, он впился мне в руку. — Я чеканила слова, словно заученные строки из книги. Никто, кроме моей семьи, не знал правды. Эта тайна никогда не покидала стен моего дома. Я сомневалась, что отец рассказал бы даже моим братьям и сестре, если бы они не услышали мои крики и панику родителей.

Я все еще помнила, как они спорили о том, что им делать, если я переживу эту ночь. Мама не могла перестать рыдать. Это был первый и последний раз, когда я видела, как плачет мой отец. На следующее утро он держал меня на руках и сказал, что хочет вместе посмотреть на восход солнца, и что он будет прекрасен — самый прекрасный рассвет, который только был. Он пытался сдержать эмоции, но его глаза были красными, а слезы продолжали скатываться по щекам. Я знала, что это значит. Он крепко прижимал меня к своей груди, плача мне в плечо, пока мы стояли у дверного проема. Мама лежала, свернувшись калачиком, на полу кухни, а братья и сестра пытались ее утешить. Думаю, она хотела встать, чтобы обнять меня, попрощаться, но не смогла.

— Все в порядке, папа, — сказала я, вытирая его щеки. Я знала, что означает укус вампира. Я также знала, что означает выйти на солнце. Я слышала истории о своем дедушке, о том, каким благородным и храбрым он был. — Я храбрая, как дедушка.

Когда отец распахнул дверь, мы шагнули наружу, в прохладный утренний воздух. Мы сели на скамейку, и он не снимал руки с моего плеча. Он напевал мою любимую песню, и мы смотрели, как встает солнце. И оно действительно было прекрасным — багровым и розовым, как он и обещал. Тепло света разлилось по моему лицу, и я закрыла глаза, ожидая. Будет ли больно? Встретят ли меня дедушки в загробной жизни?

Но ничего не произошло. Утренние птицы щебетали, солнце согревало меня, но не меняло. Я не превратилась в камень. Жажда крови так и не пришла. Отец плакал еще сильнее, но на этот раз это были слезы счастья. Он назвал меня своим маленьким чудом.

Вандер достал из шкафчика иголку и нить.

— Ты все еще думаешь о том, чтобы вернуться домой, верно? Все еще жалеешь, что не можешь вернуться.

Часть меня действительно жалела. Я скучала по своей семье, по своему дому и по Кейсу. Мне хотелось увидеть его и спросить, как прошло лето. Осенний праздник должен был начаться совсем скоро. Лето подходило к концу. Я пропустила празднование Мидсаммера, где мы пели бы и танцевали до самых сумерек. Кейс танцевал бы со мной. Мы, возможно, были бы уже обручены, если бы я не ушла. Здесь Мидсаммер не праздновали. По крайней мере, Вандер не водил меня ни на какие праздники, если они и были.

Но то, что сказал Вандер, было правдой лишь наполовину. От мысли о том, что я больше никогда не увижу Вандера, мне становилось немного дурно. Даже если бы мы не провели вместе столько времени, я бы думала о нем. Наверное, до конца своих дней — о красивом, таинственном ассасине, который часто приходил в мои сны. Я боялась даже признаться себе в тех чувствах, которые он во мне вызывал. Они были запретными.

— Я знаю, что это не вариант.

— Но ты бы вернулась, если бы могла.

Я пожала плечами, не совсем понимая, к чему он клонит. Мои желания перестали иметь значение с того самого момента, как Аваки объявила меня дукаем.

— Я не знаю, но это ведь не имеет значения, правда? Так что я об этом не думаю.

— Если ты будешь стараться достаточно хорошо, то сможешь перевести свою семью за Стену.

Я моргнула, уставившись на него. На меня нахлынул вихрь предвкушения и изумления.

— Как?

— Появятся возможности, как только ты станешь полноценным ассасином.

Это меняло все. Я была здесь только потому, что была обязана. Я тренировалась, потому что мне приказывали. Я хотела утереть нос Бисту и этим другим заносчивым дукаям из города за Стеной из чистого упрямства, но если бы я могла спасти свою семью от жизни, полной мучений, от необходимости прятаться и жить в страхе перед темнотой, я сделала бы все что угодно. А Кейс… Мог бы Кейс тоже прийти сюда? Пошел бы он? А мой отец? Я переживала, что отец скорее предпочтет рисковать в опасном Лотлтоне, чем жить в Найтхейвене из-за своей ненависти к дукаям.

— Почему ты говоришь мне это только сейчас?

— Ты не любишь нас, ты не хочешь быть здесь и считаешь, что дукаи порочны, потому что бросили людей за Стеной выживать один на один с вампирами. Ты злишься из-за местного богатства и из-за того, как большинство дукаев считают себя выше людей. Даже если ты одна из нас, ты все равно считаешь себя одной из них. Тебе нужна более весомая причина, чтобы хотеть быть здесь. Я могу сказать тебе, что ты сдохнешь там, если не выложишься по полной, но ты и сама это знаешь. Ты и так боишься вампиров. Я не могу заставить тебя стать элитой. Иногда даже выживания недостаточно, чтобы заставить тебя стать лучшей. Ты просто делала то, что от тебя требовали, и ты прогрессировала, не пойми меня неправильно. Я вижу, что в тебе есть огонь, но за выживание сражаются все. Ассасины — это нечто большее. Ассасины не просто сражаются: золотые воины сражаются, люди сражаются. Мы не используем оружие, мы и есть оружие. Ты видишь в Бисте ублюдка, и он таковым и является, но он агрессивен по своей природе. Как и ты глубоко внутри. Дукаи рождаются такими же опасными и смертоносными, как и вампиры, со всеми хорошими и плохими человеческими чертами. Иногда эти темные порывы трудно укротить.

Я никогда не смотрела на это с такой стороны. Он сравнивал дукаев скорее с вампирами, чем с людьми. Я всегда считала дукаев — и себя в том числе — людьми, просто… более быстрыми и сильными.

— Если ты думаешь, что я ненавижу тебя и это место, почему ты вызвал Дреда ради меня?

Все, что он сказал, было правдой, но я не ненавидела здесь всех подряд только потому, что их ненавидел мой отец. Я вообще никого не хотела ненавидеть. Я просто пыталась выжить, как и все остальные в этом несправедливом мире.

— Неважно, что бы я о тебе думал: его ученик открыто напал на тебя с ножом, и это нельзя просто так спустить на тормозах. Это вопрос чести для меня и для тебя. По правилам ЛОА наставник может драться вместо своего ученика. — Он пролил холодную прозрачную жидкость на рану у меня на ладони, и та за считаные секунды заблокировала боль. — Ты почувствуешь укол, но больно почти не будет. Не шевелись. — Он был удивительно ловок и осторожен, когда взял меня за запястье, чтобы зафиксировать раненую руку. — И отчасти агрессия Биста по отношению к тебе, вероятно, из-за Дреда. Из-за меня.

Я об этом не думала.

— Почему вы с Дредом ненавидите друг друга? — Последовал первый укол, и он начал сшивать мою рану точным, умелым движением. Он делал это раньше, и неоднократно.

— Помнишь, я говорил тебе, что проиграл только один бой? Это был бой с ним. Он избил меня так сильно, что я не мог ходить и два дня ссал кровью. Я сказал отцу, что упал с лошади и она меня затоптала. Дред месяцами хвастался этим в школе. Он всегда был самодовольным придурком, но после этого стал просто невыносим.

— Ауч. — Ссать кровью звучало особенно паршиво. — И вы больше не дрались?

— Нет. Люди хотели этого. Однажды даже устроили реванш, но воинам, должно быть, кто-то донес, и они разогнали толпу до того, как мы успели начать. Мы дрались грязно, ночью, подальше от школы. Это не было санкционировано.