— Ты не боишься? — тихо спросил Вито. — Человек, который теряет всё, превращается в загнанную в угол крысу, опасную, безжалостную. К тому же у этой... есть помощник, напарник — её муж.

— Я не боюсь. Но буду более внимательной при переходе улицы... Честно, Вито, не волнуйся так! Мне же не пятнадцать лет. Я могу за себя постоять.

Эмма улыбнулась, отодвинула чашку и подошла к нему. Обняв любимого мужчину со спины, мягко поцеловала его в шею, вызвав глубокий вздох.

— Ты приглашаешь меня? — спросил он.

— Приглашаю. Идём?

Она предложила ему руку, Вито взял её ладонь, поцеловал запястье, оставив влажный след, и последовал за девушкой в спальню.

Эмма никогда не хотела главенствовать в этой области их отношений. Отдавала себя полностью, купалась в нежности и жгучей страсти любимого человека. Сама не спешила брать на себя смелость сделать что-то первой. Возможно, поэтому сегодняшнее её предложение удивило и восхитило Вито. Он понимал, что у Эммы всё впервые, и не форсировал события, обучая и приучая к своим желаниям. Или приучая к себе. Ждал, когда в ней проснётся потребность прикоснуться самой, раскрыться перед ним, не страшась и не смущаясь. Эти несколько недель был осторожен, больше прислушивался к ней, словно настраивал дорогой музыкальный инструмент, чтобы прочувствовать чистейший звук настоящей, вечной любви.

Комната освещалась лишь уличным фонарём, тоскливо и одиноко стоявшим в конце улицы. Маленькие бра возле кровати бросали рассеянные лучи на тёмные подушки. Эмма, глядя в глаза Вито, начала медленно снимать с себя одежду. Он старался не показать, как его возбуждала эта смелость и в то же время скромность. Чтобы не смущать девушку, тоже смотрел только в её глаза, хотя видел каждое движение, каждый изгиб восхитительного, желанного тела.

Она осталась лишь в нижнем белье. Через тонкое кружево просвечивала бледно-розовая кожа. Вито, не контролируя себя в этот момент, сглотнул, чем вызвал улыбку Эммы. Сделав к нему шаг, она неторопливо подняла руки и дотронулась до верхней пуговицы; её длинные пальцы аккуратно действовали, освобождая одну за другой тугие, маленькие петли. Наконец, она развела в стороны полы рубашки и глубоко вздохнула, глядя на загорелую мужскую грудь. Узкая девичья ладонь пугливой птицей вспорхнула и, чуть замедлив полёт, прикоснулась к его тёплой коже, отчего мышцы едва заметно дёрнулись, но Вито остался неподвижен. При всём своём необузданном желании, которое лишь сильнее разгоралось от её "познавательных" действий, он продолжал держать себя под жёстким контролем. К тому же дико хотел увидеть, как далеко зайдёт её смелость. А она, привыкнув к теплу и упругости его кожи, продолжила гладить, едва касаясь, словно целовала пальцами. Он ни с чем не мог бы сравнить эти секунды: казалось, что крылья бабочки дотрагивались до груди, пресса, опускались ниже, обнимали его, лаская и спину.

Вдруг осторожное, мягкое, но чуть более сильное давление — и Вито оказался лежащим на спине среди чёрно-фиолетового простора кровати. Он закинул руки за голову, приглашая её к себе, но рубашка натянулась на сгибах, мешая ему, ограничивая движения. Эмма присела рядом, не на него, а рядом, словно не могла позволить себе ни на мгновение оказаться выше любимого мужчины. И снова её тонкие пальцы быстро высвободили маленькие пуговицы из петель на манжетах, давая простор его рукам. Вито привстал, снял с себя рубашку и отбросил в сторону. Дорогая вещь белой змеёй сползла с кровати, будто не желала подглядывать за хозяином. Переместившись немного, Эмма наклонилась к нему и губами коснулась ямочки в солнечном сплетении. Полувздох-полустон вырвался у мужчины, впервые на мгновение закрывшего глаза.

— Я люблю тебя, Вито, — тихий шёпот обжёг его кожу. — Люблю. Мне нравится произносить это вслух. Я буду говорить это столько, сколько живу. Ты — моя живая мечта, воплотившееся желание, моя вечная любовь.

Каждое касание сопровождалось поцелуем и признанием; её светлые волосы, выпущенные из заколок и шпилек, свободно рассыпались и теперь трогали, ласкали его тело, вызывая судорожные сокращения мышц. Но Вито сдерживал себя. Лишь когда её поцелуи начали рисовать влажную дорожку вдоль ремня, не смог остановиться — широкая мужская ладонь легла на затылок Эммы, словно побуждая к чему-то. И тут же исчезла, оставляя ей полное право и возможность исполнения задуманного или желаемого.

Она улыбнулась своим мыслям. Потом чуть привстала и начала расстёгивать ремень, Вито помог ей, и сам быстро стянул брюки, которые отправились туда же, где притаилась белая рубашка. Но дальше… Он не ожидал, что девушка повернётся к нему спиной, намекая на остатки своей одежды и тем самым отдавая бразды правления. Его не надо было приглашать дважды. Мужскому терпению пришёл конец. В голове пульсировало одно желание: обладать, сделать своей здесь и сейчас, навсегда. Вито даже не понимал, что ни словом не ответил на её признания. Молчал, слушал, впитывал. Но ей, казалось, и не нужны были пустые звуки. Как недавно сама сказала Каролине: «А слова — это всего лишь слова».

Теперь уже Вито вёл в этом танце страсти, в котором оба кружились, теряя ориентиры. Для Эммы он был тем единственным, которого ждала, для него себя хранила, не надеясь на взаимность. Он же только с ней вдруг почувствовал, что снова молод, безудержно силён и готов исполнить любую её просьбу. Но она молчала, отдавая себя и ничего не требуя взамен.

Наступит утро, и они снова станут директором и секретарём, далёкими друг от друга людьми, у которых из общего — только работа. Но сейчас Вито и Эмма сливались в единое целое, не помня себя, не разбирая дня и ночи, не вспоминая о проблемах, не думая о будущем. В последний момент, находясь на вершине блаженства, он и она, не говоря ни слова, подумали об одном и том же: «Когда-нибудь мы просто будем! Обязательно будем!»

Утро вторника выдалось суматошным. Эмма встала позже Вито, долго собиралась, чувствуя себя не выспавшейся, с затуманенным сознанием. Но улыбка всё равно не сходила с губ, стоило вспомнить прошедшую ночь.

Когда она вышла из ванной, то очень удивилась, увидев расслабленного Вито, лежавшего на постели, словно он и не собирался на работу. На нём были лишь джинсы. Внимательный, чуть лукавый взгляд смутил её.

— Ты же раньше меня встал. Собрался и снова лёг? Или устал, не выспался? — спросила она, наводя маскировку на свою внешность. — Сегодня без костюма? Контора может расслабиться? Если Миллер не в костюме, значит, можно немного выдохнуть?

— Это они зря. Никому сегодня покоя не будет… И сколько бы ты ни торопилась, я буду на работе вовремя, — потянувшись, сказал Вито. — Мне интересно, как ты делаешь всё это с собой? Как из высокой, статной красавицы превращаешься в незаметную даму без возраста.

Он наблюдал за её действиями: вот Эмма покрыла каким-то веществом свои блестящие светлые волосы, и они превратились в серый, тусклый, безжизненный пучок с торчащей сбоку шпилькой. Вито поморщился, она улыбнулась. Чёрный джемпер с ниткой люрекса на вставке в районе груди сразу прибавил ей лет десять. Очки-хамелеоны, закрывавшие пол-лица, казались странным летним вкраплением посреди хмурого осеннего утра. Эмма присела, завязала шнурки на ботинках, похожих на угги, потопала ногами, будто привыкая к обуви, затем резко выпрямилась и уже у двери обернулась к нему, чтобы сказать:

— Ну, посмотрим, кто придёт на работу первым, Витольд Максович.

— Угу, — кивнул он и коварно улыбнулся. — Ты только под ноги смотри, подморозило сегодня.

Через несколько минут хлопнула входная дверь, оповещая об уходе хозяйки. Улыбка исчезла с лица Вито. Он пружинисто вскочил с кровати и, как был без одежды и обуви, бросился в другой конец дома по длинному коридору. Проверив дверной замок, покрутив его туда-сюда, быстро вышел за дверь, добежал до калитки в углу, о которой узнал несколько дней назад. Подёргал там навесной замок, рассмотрел дужку и на всякий случай натянул проволоку, вынутую из заднего кармана. Ему казалось, что это каким-то образом может предупредить его о нежеланных гостях.