Он добежал до ямки за гребешком, за дальним створным камнем. Присел.

И у меня не было ничего, чем в него бросить, потому что копьё я оставил на берегу, а бросать нож я не собирался.

Он разжёг с третьего раза.

Я слышал стук — они высекают искру камнем о камень, — и увидел дым.

Тонкий, сначала белый, потом чёрный и жирный, потому что растопка была смолистая, и я сам её нашёл в июле под плитой и не тронул, чтобы не спугнуть.

Я не тронул её тогда, потому что хотел взять человека. Три месяца.

Я успел за секунду до того, как он поднял с земли плоский камень-экран.

Столкнулись мы у самого края.

Он опять не стал драться. Он и в этот раз не собирался меня убивать — он просто снова начал делать то, что умел: давить и толкать в сторону обрыва.

Только теперь мы были не в узком жёлобе, где мне некуда деться.

Мы были на плоской макушке мыса, тридцать метров в поперечнике, и у меня была опора.

Я забрал его руку, сбил равновесие и положил его на камень.

Так же, как Кинта. Только Кинту я поймал затылок.

Этому не стал.

Он лежал подо мной, я держал ему руку на излом, и он не дёргался.

Огонь горел в трёх шагах.

Я мог его затоптать.

И вот тут случилось то, что я до сих пор не могу разложить как следует, а я пробовал много раз.

Он посмотрел на меня и сказал.

Он говорил на своём — быстро, отрывисто, я разобрал слов десять из сорока. Я разобрал: «двое». Я разобрал: «поздно».

И я разобрал: «уже видели».

Я обернулся. Он был прав.

Дым стоял в воздухе уже давно. Тонкий чёрный столб, поднявшийся выше гребня, при полном штиле, — ветер лёг в тот день окончательно, и дым шёл прямо вверх и стоял.

Его было видно от горизонта.

Затопчешь — не затопчешь, разницы уже нет: тот, кто смотрел в эту сторону, посмотрел.

Я отпустил его руку.

Не из милосердия. Просто потому, что держать его больше не имело смысла, а сил у меня не оставалось ни на что вообще, и я, помню, сел прямо там, где стоял.

Он поднялся на четвереньки. Посмотрел на меня.

И пошёл к краю.

Я не сразу понял, что он делает.

Я решил, что он обходит меня, чтобы уйти по кромке к расщелине.

Он шёл ровно, не оглядываясь, до самого края, и на краю не остановился.

Я успел.

Я успел рвануться и поймать его за руку — за ту самую левую, с багровой полосой через всё предплечье, которую я ему распорол месяц назад. И держал.

Он висел, упираясь ногами в камень, и был он тяжелее меня килограммов на десять, и я лежал грудью на кромке и держал его правой, потому что левой упирался.

Той самой правой. Четырьмя пальцами.

Я держал его секунд восемь.

Я его звал.

Он на меня смотрел.

Он не вырывался и не помогал.

Он просто смотрел на меня снизу вверх спокойно, как смотрел на всё, — и рука у него поехала.

Она была в крови и в поту, и шрам был скользкий, и он не сжал пальцев.

Он не сжал пальцев.

Он упал с двадцати метров на камни.

Не в воду. В воду с этой стороны нельзя — там под обрывом гряда.

Я лежал на кромке ещё, наверное, минуту, глядя вниз.

Потом отполз и сел.

Огонь за спиной догорал: смолистая растопка выгорает быстро, вся вспышка короткая.

Мне даже не пришлось его тушить.

У меня двое.

Он сказал мне это месяц назад, сидя у обвода, когда пришёл просить не копать дальше.

Он их не спас.

Он двенадцать лет жёг этот огонь и последний раз зажёг его для того же, для чего первый: чтобы всё прошло по порядку, чтобы пришли спокойные, чтобы взяли, что положено, и ушли.

Он до последней секунды считал, что делает единственное, что удерживает остров от беды.

И я до сих пор не берусь сказать, что он ошибался.

Того старика, что сидел, привалившись к борту, откачали.

Ему разбили голову сзади камнем — не убивая, чтобы не убивать, — и он два дня не помнил, какой сегодня день, а на третий стал помнить и всё рассказал, и рассказанное сошлось с тем, что я видел с воды.

Второго нашли к вечеру, у гряды, ниже по течению вдоль обрывов.

Я поставил их туда пять дней назад — обоих, обоим за шестьдесят, — и поставил я их потому, что молодых было жалко.

Я решил, что варда в Ниппе — тихое место. Дальний угол острова, куда никто не ходит и куда чужой придёт в последнюю очередь.

Я поставил двух стариков охранять единственную большую лодку острова от чужих. Их убили свои.

И вот тут я наконец дошёл до второго пункта, который сам же читал вслух на гребне восемь часов назад.

Никогда не снимайте охрану основного объекта. Что бы ни горело.

Я в тот день не снял с постов ни одного лишнего человека и очень собой за это гордился. Двенадцать из шестидесяти пяти, и ни человека сверх.

Только я забыл посчитать одного.

Командир обороны острова, за сутки до высадки, ушёл на дальний конец земли, разделся до тряпки и полез в воду один, без связи, без второго номера и без замены. Если бы у меня в той щели свело обе икры — а их сводило, — двадцать два поста остались бы стоять правильно расставленными и без человека, который знает зачем.

Я снял с поста ресурс, которого у острова было ровно в одном экземпляре. Себя.

И мне это в тот день не пришло в голову ни разу.

Ниссо заговорил через сутки, и заговорил не про то.

Он спросил, целы ли его камешки.

Я сказал, что целы, что Тисса их собрала и что мы разложили двадцать две кучки и что в шести не хватало. Он выслушал, кивнул и попросил перечислить, каких.

Я перечислил.

Он лежал, смотрел в потолок и потом сказал:

— Я слышал, как они пришли.

Он сидел у стены со своими камешками, весь посёлок был на собрании, и в дом вошли двое.

Он их узнал. Он их знал всю жизнь; один в позапрошлом году вытащил его из воды, когда он полез с мостков за крючком.

Они ничего ему не сказали.

Они подняли его — один за плечи, другой под колени — и понесли, стараясь не задеть шину, и один всю дорогу поддерживал ему сломанную ногу, чтобы не болталась.

Вот это было хуже всего.

Его не связали, не ударили, не бросили в лодку как мешок. Несли аккуратно. Придерживали ногу.

Тринадцатилетний пацан двенадцать километров смотрел в лицо человеку, который бережно держал ему сломанную голень, чтобы не тряслась, — и вёз его отдавать.

Ниссо рассказал мне это ровным голосом, глядя в потолок, и в конце сказал одну фразу, после которой я вышел из дома и долго стоял снаружи. Он сказал:

— Он не злой.

Акар поднялся на мыс через полчаса. Один.

Постоял у края, посмотрел вниз. Ничего не сказал.

Внизу, в Ниппе, наши грузили обратно мешки. Кто-то кричал. Детей уже увели наверх.

Я сидел на камне, весь в соли и в крови из ободранных ладоней, и смотрел на этого человека сбоку, и впервые за это время смотрел без злости.

Не с уважением. С чем-то другим, для чего у меня до сих пор нет слова.

Он тридцать лет считал по-настоящему тяжёлые вещи. Не «сколько зерна» — сколько людей и в какой графе. Каждый год. В одиночку, потому что обсуждать это не с кем: тому, кто внизу, не объяснишь, а таких, как он, на острове больше нет.

Он делал это тридцать лет и не сошёл с ума.

Я делал сильно меньше и уже дважды поймал себя на облегчении не в том месте.

А внизу к тому времени уже начала расти история.

Один из десяти, спускавшихся по расщелине, рассказывал остальным, что чужак вышел из воды с той стороны бухты, где выхода нет. Он это видел своими глазами и был совершенно прав: с берега щель не видна, и человек, вылезающий из-за варды в бухте, куда он не входил, выглядит именно так, как выглядит.

К вечеру в посёлке говорили, что Курса прошёл сквозь скалу.

Я узнал об этом дня через два и не стал поправлять.

Не потому, что мне льстило. Потому что человек, про которого думают, что он проходит сквозь скалу, получает лишние полсекунды на любом посту, а мне назавтра нужны были все полсекунды, какие удастся собрать.