Потом изобразил лодки — руками, много, — и показал, как они приходят.

Потом провёл ребром ладони по горлу и обвёл рукой весь посёлок.

Я понял.

Первый набег. Тридцать с чем-то лет назад. Без всякого договора, без дани, без предупреждения. Шесть могил в один ряд, три больших и три маленьких.

То, что мне ночью рассказал Кинт, он подтвердил в четыре жеста, не добавив ничего и не убрав.

А потом добавил одно, чего Кинт не знал или не сказал.

Третий ряд — это когда недодали во второй раз.

Четвёртый — это когда кто-то из наших попробовал уйти.

Я слушал это, сидя на камне над кладбищем, и очень отчётливо считал параллельно. Одиночные ямки.

Я две недели назад разложил этот склон на группы и решил, что кучки — это набеги, а одиночки — это утонувшие рыбаки. Полтора человека в год, многовато, но списать можно.

Полтора человека в год — это и есть дань.

Не утопленники. Одиночки — это те, кого отдавали каждый год, по одному, по двое, тихо, в положенный срок, и им ставили такой же пустой горшок и говорили такое же имя, и после этого имя нельзя было произносить.

Оба потока лежат на одном склоне.

И различить их нельзя, потому что обряд один.

— Сарно, — сказал я.

Я сказал это громко, глядя ему в лицо, и я знал, что делаю: я произнёс имя, которое произносить нельзя, при человеке, который сам это правило и объявляет каждый год.

Он не вздрогнул.

Он посмотрел на меня и медленно кивнул, будто ждал. И ответил.

Ответ занял минуты три, и вот его суть.

Сарно узнал.

Не про договор — про договор знали все главы домов и половина взрослых мужчин, это не было тайной в том смысле, в каком я себе представлял.

Он узнал другое: что размер растёт.

Он ходил на восток с торговцами и умел считать. И сложил: три года подряд просят больше. Не намного — на десятую часть, потом ещё на десятую. И людей просят не одного, а двух.

Он пришёл к Акару и потребовал сказать всем. Акар отказал.

Тогда Сарно сказал, что скажет сам.

— И ты его отдал, — сказал я.

Не спросил. Сказал.

И вот тут он в первый раз за всё время повысил голос.

— Я его не выбирал.

Он сказал это резко и почти зло, и потом сказал ещё что-то длинное, и в этом длинном я разобрал слова «дом», «счёт» и «правило».

Он объяснил.

В тот год отдавали двоих. Отдают из тех, кто должен. У дома Асси долг был — четырнадцать брусочков, и это был не самый большой долг на острове, но и не самый малый.

Порядок известен всем, порядок один и тот же двадцать лет, и по этому порядку в тот год дом Асси стоял третьим.

Он не вписал Сарно. Он применил правило.

Если бы он вычеркнул Сарно, потому что тот опасен, и вписал вместо него другого, — это было бы убийством.

Он не стал делать исключения.

Он убил человека тем, что поступил честно.

— Живой? — спросил я.

Он посмотрел на меня.

И ответил одним словом:

— Не знаю.

Я думаю, он не соврал и здесь. Их увозят, и что с ними дальше — не рассказывают, и, судя по тому, что ни один не вернулся, вопрос этот тут не задают вслух даже про себя.

Кроме одного случая. Тавво вернулся.

С тремя линиями на груди.

Про подвеску он сказал сам, и это меня подкосило больше всего. Он показал: знаю.

Я не спрашивал. Он показал сам — на запад, вниз, в сторону обрывов, и сказал слово, которым тут называют бухту.

Ниппа.

И объяснил, что вещи отданных возвращают. Не все, не всегда. Иногда с грузом приходит мешочек, и в нём то, что было на человеке.

Их не отдают семьям. Их держат. Я показал: зачем?

И он объяснил, и я понял с третьего раза, и лучше бы не понял.

Их держат для того, чтобы, если кто-нибудь захочет уйти — уплыть, сговориться, донести на восточный берег, — ему можно было показать вещь его отца и напомнить, что человек, который её носил, тоже думал, что справится.

Подвеска Сарно лежала в тайнике не потому, что её забыли.

Она лежала там, где её найдут те, кому надо.

Дальше он рассказал про этот год, и вот тут разговор перестал быть историческим.

В этом году не собрали.

Засуха. Ячмень взяли меньше половины. Коз резать нельзя, потому что коза даёт молоко, а молока в этом году нужнее, чем мяса. Обсидиан не пришёл — с Мелы в это лето лодки ходили плохо.

Выходило, что не хватает примерно трети.

Он попробовал послать вперёд — с Мерсо, с малой лодкой, с частью и с объяснением.

Ответ пришёл в виде Тавво.

Три линии на груди. Живой. Отпущенный, чтобы доплыл и показал.

И это, объяснил Акар, не наказание. Это счёт.

Три — не «третий в очереди», как я решил из объяснения Ниссо.

Три — это во сколько раз больше нужно привезти.

Я сидел и молчал.

Втрое.

Втрое от того, чего у них нет.

— Придут, — сказал я.

Он кивнул.

— Когда?

Он нагнулся, поднял с камня обломок и провёл им по плите короткую черту. Потом ещё одну рядом. Потом ещё.

Насчитал двенадцать и остановился.

Потом посмотрел на меня и стёр одну ладонью. Одиннадцать.

Про Мерсо я спросил под конец, и он ответил спокойно, будто про погоду.

Мерсо ходит на мыс.

Он ходит туда двенадцать лет — с тех пор как стал распорядителем. Это его обязанность. Он подтверждает, что можно входить, потому что если не подтвердить, лодки встанут против прохода и будут ждать, а ждать они не любят.

Это часть договора.

Он не предатель. Он исполнитель.

Я сидел на камне и думал о том, что месяц гонялся за шпионом, а поймал завхоза.

Акар предложил размен на закате.

Мы уже спустились обратно к его дому, и он остановился у двери и сказал.

Сказал коротко и очень ясно, и я понял всё с первого раза, потому что он подобрал слова специально простые. Смысл был такой.

Придут. Скоро. Придут не за данью, а взять сами, потому что мы не отдали.

Всех не спасти. Он это знал двадцать лет назад, знает сейчас и не собирается делать вид.

Спасти можно верх. Источник, верхние дома, запасы, семьи домов. Это оборонимо: одна тропа, узкий проход, каменные стены.

Низ — не оборонить. Низ отдадут.

И дальше он сказал главное.

Ты знаешь, как это делается. Ты умеешь. Помоги закрыть верх, и я вычеркну два имени из списка.

Тиссу и Ниссо.

Он не был мерзавцем в эту минуту.

Он не пытался меня купить. Он мне платил. По его понятиям это была честная сделка, и он даже платил вперёд: он предлагал вычеркнуть двоих из семьи, которая ему ничем не была обязана, за работу, которую я всё равно должен был бы делать.

Он мне даже помогал.

Он ведь видел, где я живу и с кем.

И вот что со мной случилось в ту минуту.

Пока он говорил — про верх, про низ, про одну тропу и узкий проход, — у меня в голове само пошло.

Одна тропа. Ширина у поворота — три шага. Дальше сужается до двух. Слева стенка, справа осыпь.

Обвод верхних домов замкнут, дыр две: между домом Пинда и складом — метр восемьдесят, закладывается за полдня четырьмя людьми. И у восточного угла — там вообще щель, её закроют двое за час.

Проход к площадке. Сорок два шага от верхнего края. Наверху нависает камень, под которым можно поставить двоих с пращами, и снизу их не видно, я это отметил ещё на первой неделе, когда сидел там кассиром и от скуки считал всё подряд.

Вода. Внутри периметра — да. То есть осада держится, пока держатся люди.

Топливо — нет. Топливо всё внизу.

Дети — сколько наверху, сколько снизу.

Я стоял, слушал человека, который предлагал мне отдать сто с лишним человек, — и в это самое время моя голова уже раскладывала его оборону по постам, потому что она это умеет и потому что её никто не спрашивает.

Тридцать секунд. Я даже не заметил, как начал.

Вот это и есть то, о чём я думал потом полночи.

Не то, что я согласился.

А то, что я начал работать раньше, чем согласился.

«Корсаков. Вы очень хорошо считаете.