И что мне про неё не расскажут.

А ещё я досчитал одну простую вещь, и от неё мне стало холодно.

Тавво отпустили. Отмерили ему воды ровно столько, чтобы дошёл, сняли вёсла, чтобы не свернул, и пустили по ветру — прямо сюда.

Письмо доставлено. Вчера в полдень.

Ответа ждут не через месяц. Ответа ждут сразу, потому что весь смысл письма в том, чтобы получить ответ, — и тот, кто его послал, сейчас сидит где-то и смотрит на этот берег.

А отвечать на такое ночью удобнее, чем днём.

Я поднялся от столба, не досидев до конца совета, и пошёл на западный мыс.

Никто меня не держал. Верёвки на мне не было со вчерашнего дня, а караулов тут не выставляли — незачем, остров.

Тисса перехватила меня у выхода из двора.

Она стояла в темноте у стены, и я едва не налетел на неё. Молча сунула мне в руки маленький бурдюк и что-то завёрнутое в лист — оказалось, кусок сушёной рыбы и лепёшка.

Я хотел что-то показать. Спасибо, или «я скоро», или «не ходи за мной».

Она отвернулась и ушла раньше.

Я стоял с этой рыбой и думал, что за три дня на этом острове со мной случилось два по-настоящему хороших события, и оба заключались в том, что мне молча дали в руки предмет.

До мыса было часа полтора ходу.

Луна была на три четверти, и это было и хорошо, и плохо: видно тропу, но видно и меня.

Я шёл по всем правилам, потому что тело помнило лучше головы: не по гребню, а под ним; останавливаться каждые двести шагов и слушать; не идти ровным темпом, потому что ровный шаг слышно за полкилометра, а рваный мозг человека фильтрует как «козы».

Считал пары шагов. Считал повороты. Отмечал, где тропа проходит через седловинку, откуда меня будет видно на просвет.

Ночью человек на склоне — не разведчик, а силуэт, и спасает его только то, что силуэтов на склоне много и почти все они камни.

Я был скучным камнем полтора часа.

Мыс Кунда оказался лучшей наблюдательной точкой из всех, что я видел за трое суток.

Высокий, отвесный с трёх сторон, с плоской макушкой метров тридцать в поперечнике. С него открывалось на запад, на север и на юго-запад — то есть на все подходы с открытого моря и от большого острова.

Я лёг на живот у края и долго просто смотрел и слушал.

Море было чёрное с лунной дорожкой. Ни огня, ни паруса — парусов я тут, кстати, не видел вообще ни одного, и это была отдельная тема для размышлений.

Потом я стал осматривать площадку.

Первое, что я нашёл, оказалось ничем.

Два валуна у северной кромки, оба по колено, оба стоят так, что с воды легли бы один за другим. Я обрадовался, лёг, померил глазом, обошёл, посмотрел с трёх точек — и потратил на них полчаса, прежде чем догадался ковырнуть под нижним.

Под ним был не грунт. Под ним была та же плита, что и вокруг, а по кромке валуна шёл лишайник, ровный, старый, нетронутый снизу.

Этот камень не двигали никогда. Он лежал тут дольше, чем на острове живут люди.

Я сел и минуты две ругался вслух по-русски, потому что ровно об этом меня и предупреждали: увидел половину, додумал вторую.

Настоящие я нашёл, когда уже собрался уходить.

Просто зацепился глазом на ходу: под одним из валунов у западного края земля была темнее и плотнее, чем вокруг, и лишайника по нижней кромке не было вовсе.

Он лежал тут недавно. Год, может, два. А до этого лежал в другом месте.

Я присел на корточки и посмотрел вдоль.

И у меня всё внутри опустилось.

С той точки, где я сидел, два камня выстраивались в линию. Один почти у самого края, второй — метрах в двенадцати позади и выше по склону.

Створ.

Господи боже. Это был створ.

Держи два камня в линию — придёшь куда надо.

Я лёг на живот и прополз к самому краю, чтобы посмотреть, куда эта линия смотрит.

Она смотрела не в главную бухту.

Она смотрела левее и ниже, туда, где под обрывами западного берега была узкая тёмная щель — вход, которого с моря не видно, пока не встанешь прямо против него.

Берег для высадки не укрепляют. Его готовят, и это совершенно разные вещи: ищут не укрепления, а два камня, положенных не там, где они лежали.

Кострище я нашёл довольно быстро, потому что теперь знал, что искать.

Оно было за гребешком, в трёх шагах от дальнего створного камня, в ямке.

Не бытовой костёр. Бытовой костёр — это зола, угли, кости, черепки, круг камней, натоптано вокруг.

Тут была ямка размером с таз, выложенная камнями с трёх сторон.

С трёх.

Четвёртая сторона — открытая — смотрела ровно на запад, в море.

То есть огонь, разведённый здесь, был бы виден с воды и не виден ни с посёлка, ни с седловины, ни с тропы. Экран из камней. Направленный источник. Я поворошил.

Углей было мало. Зола лежала тонким слоем и была спрессована дождями — но не до конца: сверху лежал свежий слой, рыхлый, чёрный, с не до конца прогоревшими кусочками.

Жгли много раз. И жгли недавно, недели три назад, может, две.

Я растёр угольки в пальцах и понюхал.

Смола.

Не сухая трава, не помёт, не плавник — то, что горит долго и коптит. Смолистые щепки. Такие берут, когда нужен не жар, а яркий свет за короткое время.

Костёр-сигнал.

Я сидел на корточках над этой ямкой и очень медленно осознавал, что смотрю на объект, который кто-то содержит.

Створ поправлен. Кострище подновлено. Растопка заготовлена — я её нашёл через минуту, в щели под плитой, сухую, накрытую камнем от дождя.

Это не следы нападения.

Это оборудованная позиция, за которой ухаживают.

И ухаживает за ней тот, кто ходит сюда с острова, потому что больше отсюда ходить некому.

Я просидел на мысу ещё час.

Не потому, что чего-то ждал. Мне надо было подумать, а думать я в жизни умел только в двух местах: под водой и на высокой точке ночью. Расклад выходил такой.

Их ждут. Ждут не первый год. Место подготовлено, и оно подготовлено не ими — их с моря сюда приглашают.

Значит, дело не в грабеже. Грабителям не готовят створ.

Значит, здесь есть договорённость, и договорённость старая, и знак с числом на груди — часть её.

Значит, «чужие рыбаки с юга» — это не заблуждение Спирали. Он не ошибается. Он врёт, и врёт сознательно, и делает это спокойно, потому что делал уже много раз.

И значит, у меня, у голого чужака с восемью словами в запасе, есть выбор из двух вариантов.

Первый: не лезть. Отработать долг, научиться языку, прибиться, выжить. Это, к слову, было совершенно разумно, и я это всерьёз рассматривал минут пятнадцать.

Второй: лезть.

Я сидел, смотрел на чёрную воду и честно, по-взрослому взвешивал первый вариант.

Мешало одно.

В том доме внизу лежал пацан со сломанной ногой, которого я вытащил из-под доски. И рядом с ним лежал другой пацан, которому кто-то не спеша, аккуратно, с равным нажимом провёл по груди три линии — и отпустил, чтобы он доплыл и показал.

Я двенадцать лет служил и знаю, чем кончается «не лезть». Оно всегда кончается одинаково и всегда кем-то другим.

Огонь вспыхнул в тридцать восемь минут первого по моим внутренним часам.

Далеко на западе, у самого горизонта, там, где чёрное море сходилось с чёрным небом. Точка света.

Она держалась секунды четыре. Погасла. Через паузу — секунд восемь, я считал — вспыхнула снова, на три счёта. Погасла. Ещё раз, коротко.

И всё.

Я лежал у края и не дышал.

Не звезда — звёзды не мигают так и не сидят на горизонте. Не судно с огнём на борту — огонь на борту качается и не гаснет по счёту.

Это была передача.

Три посылки, разной длины, с паузами. Кто-то в открытом море, километрах в двадцати пяти — тридцати, поднял над водой закрытый огонь и трижды его открыл.

Я лежал и смотрел в темноту, где только что был свет, и меня трясло — не от страха, от чего-то другого, чему я до сих пор не подобрал названия. Наверное, это называется «оказаться правым».

Двенадцать лет назад я бы уже полз к рации.