Многие ее друзья считают странным, что она принимает у себя каучсерферов, живя одна. На этих словах она начинает мастерски эквилибрировать складным ножом. «Они все удивляются, и как это я не боюсь. Вдруг изнасилуют или еще что похуже. Но у меня есть этот нож: вот резану тебе по лбу, и глаза сразу зальет кровью. Пара ударов по подколенным ямкам или вдоль локтя — и вот ты уже обездвижен». Она откладывает холодное оружие в сторону, хрустит костяшками и тянет очередную сигарету из пачки Winston. «Хочешь тоже?»

Чтобы незаметно сменить тему, я спрашиваю, почему у нее на кухне висит табличка, где по-немецки написано: «Я не хочу работать». Арина отвечает, что немецкий ей нравится своей певучестью. Она даже сделала себе на спине татуировку с цитатой из Ницше: «Нужно носить в себе еще хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду». Впервые Арина прочитала «Так говорил Заратустра» в четырнадцать лет, и до сих пор она находится под впечатлением от этой книги.

Ее удивляет, когда я рассказываю, что многие мои соотечественники далеко не так восхищены звучанием родного языка. «Ты имеешь в виду, как в том видео про Schmetterling и Wissenschaft?» Она включает видео из популярного канала на Youtube, где представители различных народов произносят всякие слова. А в конце всегда появляется немец в традиционной шляпе с бокалом светлого пива, который орет, как злобный офицер, так что в его исполнении слова звучат так, будто его сейчас стошнит:

«Papillon»

«Butterfly»

«Farfalla»

«Mariposa»

«Schmetterling!»

Русский язык может звучать и как «Mariposa» и как «Schmetterling». Арина доказывает это мне, декламируя два стихотворения. Первое звучит мягко и обволакивающе («Шаганэ ты моя, Шаганэ!» Сергея Есенина), а второе — жестко и отрывисто («А вы могли бы» Владимира Маяковского).

Но самое мерзкое звучание у русского мата, ругательного языка, который активно используется вышеупомянутой группой «Ленинград». Мне тут же дают урок матерного языка, содержание которого я из уважения к чувствительным российским читателям передавать не буду. Но в силу того, что у моей учительницы необычайный талант живо и в лицах изображать ситуацию, вот вам маленький отрывок: «Представь, что тебе звонит твой друг и спрашивает, помнишь ли ты ту ужасно уродливую девицу с прошлой вечеринки. Ты говоришь, конечно, а он такой: «Она ждет от меня ребенка». Единственно возможная реплика в этом случае: «Пи…ц!» Слово значит что-то вроде «катастрофа» или «мы в заднице», однако образовано оно от грубого обозначения женского полового органа.

Кому хочется продолжить погружение в небезынтересный в лингвистическом отношении мир ругательств, могу посоветовать статью в «Википедии» под названием «Русский мат». А у нас дальше речь пойдет о дворцах и балете.

Истина #10:

Schmetterling по-русски — «бабочка».

На 1-й линии поезд метро полностью покрыт книгами. В качестве рекламы книжного фестиваля главные достопримечательности города изобразили на стенах выложенными из книг: Эрмитаж, Казанский собор, Медный всадник. В вагоне у меня возникает ощущение, что ни в одном другом метрополитене мира столько людей не коротает время за бумажными романами. Количество уткнувшихся в смартфоны здесь приблизительно равно количеству читающих.

На каждой станции двери с грохотом открываются, пассажиры выходят и заходят, по внутреннему динамику искаженный голос объявляет название станции. Затем слышится жужжание, после чего наступает момент внезапной тишины. Как если бы отключили электричество — ничего не происходит целую секунду. 2,8 миллиона пассажиров ежедневно застают этот необычный момент на каждой станции. Однажды заметив эту тишину, начинаешь ждать ее с нетерпением, ведь так приятно ненадолго отключиться от пассажиропотока, напоминающего конвейер, который пролегает глубоко под мегаполисом — четвертым по величине городом Европы.

От станции «Невский проспект» я иду по одноименной улице вдоль шестиполосной дороги строго на запад. «Едва только взойдешь на Невский проспект, как уже пахнет одним гуляньем» — написанное Николаем Гоголем 180 лет назад справедливо до сих пор. «Хотя бы имел какое-нибудь нужное, необходимое дело, но, взошедши на него, верно, позабудешь о всяком деле».

Настоящим гуляньем пахнет от величественного здания в стиле модерн, где располагается гастроном «Елисеевский», сущий рай на земле для любителей французских пралине, икры и шампанского. В наше время следует быть осмотрительней разве что у витрины с сырами: в ответ на санкции, последовавшие после присоединения Крыма, Россия больше не ввозит сыр из Евросоюза. Так что за роскошными названиями типа Terradel Gusto Gorgonzola или Schönfeld Blue стоят не итальянские и не немецкие благородные голубые сыры, а российские вариации на ту же тему, причем стоят они прилично.

Вокруг довольно много туристов из Китая, с каждым годом оттуда приезжает все больше и больше желающих увидеть Россию. В магазине сувениров «Полянка» прибывшие на автобусе гости с Дальнего Востока закупаются матрешками, на витрине двигаются механические медвежата с балалайками, сделанные из дерева. И тут Гоголь тонко подметил: «Менее заглядывайте в окна магазинов: безделушки, в них выставленные, прекрасны, но пахнут страшным количеством ассигнаций». В конце своей повести восхищение героя сменяется отвращением, и он приходит к выводу, что на Невском проспекте все ложь и обман. Для него эта роскошная четырехкилометровая улица — настоящая ярмарка фальши, где нет ничего, что являлось бы тем, чем кажется. По крайней мере, я могу признать, что в отношении сыра это справедливо.

Я подхожу к музею Эрмитаж, смотрю на его роскошный зеленый фасад с позолотой. Перед входом стоят группки экскурсоводов, которые держат над головами таблички с предложениями круизных компаний: Pullmantur 7, MSC3, Pullmantur 14, Volga Dream 4. Я оставляю на потом «Скорчившегося мальчика» Микеланджело и «Лютниста» Караваджо и продолжаю путь к набережной Невы на другой стороне музея-дворца. Перед остановкой теплохода «Метеор-182», который выглядит так, будто сошел со страниц научно-фантастического рассказа 1960-х годов, меня поджидает Анна. Мы списались несколько недель назад, и она пообещала показать мне свои любимые петербургские места.

По дороге в Финский залив лиловатые воды Невы сияют так, будто они покрыты тончайшей пленкой, облака, напротив, имеют матовый блеск, точно старинная серебряная монета. «Лучшее в Санкт-Петербурге — это, конечно, небо, — говорит Анна. — Оно каждый день разное, всех мыслимых и немыслимых оттенков серого. Иногда в нем просматривается что-то пурпурное, иногда — что-то желтое. Когда по вечерам я выхожу из офиса, то часто останавливаюсь посмотреть на небо и наслаждаюсь этой красотой».

Ей 29, она работает в отделе менеджмента одной фармацевтической компании и одета в черную кожаную куртку, под которой носит черное платье, на плече у нее черная сумочка, на ногах — черные колготки и черные же ботинки. Облик уравновешивают ее светлые волосы и белый мобильник, который она не выпускает из рук. Ее меланхоличные глаза напоминают закатное петербургское осеннее небо — они такого же серо-голубого цвета.

«Для меня это море символизирует свободу, оно является чем-то вроде промежуточной ступени в царство небесное», — говорит она, когда через полчаса мы приплываем в Петергоф. Мостик, дикое скалистое побережье и темный песок. Анна учит меня новому слову: хандра, обозначает нечто вроде мировой скорби или возвышенной меланхолии. Все потому, что место, где мы оказались, располагает именно к хандре. «У тебя вроде все в порядке и все как надо, но ты устал быть счастливым, устал от беспечной жизни и нуждаешься в передышке» — так она описывает это чувство. «Хандра — очень важный аспект понимания русской души».

При взгляде на залив я вспоминаю серию петербургского мультфильма «Масяня». Главная героиня, двадцатилетняя истеричная особа, доморощенный философ, сидит в печали перед телеящиком и произносит: «Как все плохо. Кругом война, смерть, глупость… а мы тут пьем». После чего садится на велосипед, едет к морю, нескладно затягивает грустную песенку и всю печаль как рукой снимает. Море помогает, так что пить в Питере совсем не обязательно — это явно не единственное верное решение всех проблем.