Через час, впрочем, мы все-таки делаем остановку в Шуктах, отдаленной деревне на фоне умопомрачительного горного пейзажа. Лужайки у подножия гор кажутся бархатными и такими аккуратными, будто за ними ухаживает футбольный агроном. Раздражают только две вещи: первая — это масляный портрет Сталина, установленный на памятнике 83 шуктинцам, погибшим на войне, выглядит это так, будто мы вернулись в прошлое. (По необъяснимой причине на лоб тирана слетается куча мух.) Вторая раздражающая деталь — целая вереница трехэтажных коттеджей, у 90 % которых нет ни окон ни дверей, выглядит это все так, будто на этом месте стройка еще продолжается.

Местный предприниматель и большой фантазер по имени Магомед Чартаев некогда внедрил в Шуктах новую экономическую модель управления хозяйством, согласно которой каждый колхозник получал прибыль с единицы выпущенной продукции. Таким образом, по производительности его колхоз намного обошел все остальные, и образцово-показательная деревня, где был проведен социалистический эксперимент, прославилась на весь Советский Союз. Позднее Чартаев разбогател и решил построить в родной деревне 200 домов. Еще немного, и эта горная деревушка стала бы самой элитной во всей стране. Но незадолго до окончания строительства Чартаев умер, а его сыновья не захотели больше вкладывать средства, так что сейчас большинство домов просто стоят пустыми.

Вечером, по возвращении в Махачкалу, мы заходим в бар с немецким названием «Хенде-хох», которое знакомо каждому россиянину по военным фильмам. Сообразно названию, на вывеске изображен пулемет. Умный человек, взглянув на все это, сразу бы почувствовал, что идти в такое место — не лучшая идея. Меня же, напротив, тянет именно туда.

В баре нас встречает Катя, подруга Рената, пергидрольная блондинка из Москвы, которая разговаривает на безупречном американском английском. Год назад Катя путешествовала как каучсерфер и остановилась у Рената, с тех пор они неразлучны.

Внутри много народу, пахнет пивом, табаком и мужским потом, над стойкой у входа развешена сушеная рыба. На стене едва ли найдется пустое место — все завешано украшениями типа футбольных вымпелов, фотографий танцовщиц самбы на карнавале в Рио и распечатанных на цветном принтере статей из «Википедии» о ФК «Барселона». По небольшому телевизору идет трансляция финального матча Евро-2016 между Францией и Португалией. Осмотревшись, я замечаю, что почти все посетители — плечистые мужики под 1,70, и они будто бы сговорились сегодня сидеть за столами в одинаковой вальяжной позе с широко расставленными ногами. Может, они обсуждают между собой, кто кого намедни завалил, но это, конечно, только мои домыслы.

Нам наливают водянистое пиво «Порт Петровск», но поесть не предлагают. «У нас сейчас много заказов, картошка фри будет готова только через полчаса», — говорит официантка, бейджик на груди которой гласит, что ее зовут Ума. На экране позади нее плачет Роналду, который из-за поврежденного колена вынужден покинуть поле. Вскоре после этого похожим образом, что и португальского нападающего, группа мужиков выносит наружу своего шатающегося приятеля, вот только дело тут уже совсем не в колене.

Через 45 минут нам наконец приносят еду. Это время, судя по всему, было потрачено на то, чтобы закинуть картошку в банку с солью, а затем зажарить ее на дешевом масле. Катя пытается обернуть наш ужин к лучшему, промокнув каждый истекающий маслом кусочек картошки бумажной салфеткой, впрочем, вкуса это им не прибавляет. Непомерно соленые здесь и крекеры с хреном, и кусочки копченой воблы, которые ужасно прилипают к зубам. Я лезу в «Википедию» проверить, что бывает от передозировки соли, но волноваться вроде как не о чем.

Истина #4:

Смертельная доза поваренной соли для взрослого человека составляет около 10 столовых ложек в чистом виде. Вероятность того, что это количество будет поглощено неумышленно, крайне мала.

После такого вечера, полного разочарований, остается неприятный осадок, Португалия выигрывает со счетом 1:0, и мы единодушно решаем, что ноги нашей больше не будет в «Хенде-хох».

Элиста

Население: 104 000 чел.

Южный федеральный округ

На одиннадцатичасовой автобус до Элисты билетов нет, утверждает мегера в окошке кассы номер 1. Ренат не верит ее словам и бежит прямо к автобусу спросить самого водителя. Тот утверждает, что места еще есть, просто в компьютере сбой. Более приветливая мегера в кассе номер 2 продает мне билет, который стоит 815 рублей — то есть 12 евро за 12 часов пути. Произнесите по буквам свое имя и место рождения. Порядок.

С первого взгляда становится ясно, что у автобуса корейской фирмы SsangYong не один десяток лет за плечами. К лобовому стеклу изолентой примотана люминесцентная лампа, надеюсь, это не значит, что фары сломаны. Номера мест написаны от руки на желтых бумажках и прикреплены к сиденьям скотчем. Под зеркалом заднего вида висит вымпел с российским триколором на одной стороне и обнаженной красоткой с другой. Я прощаюсь с Ренатом и сажусь в автобус.

У окна слева от меня сидит пятидесятилетний мужчина в рубашке защитного цвета и берете. Он щелкает семечки. У него морщинистое лицо, огромное пузо и бородавка на шее. «Дойчланд гут! — говорит он. — Дагестан — хаос и борьба». Он ударяет кулаком по кулаку.

Автобус трогается, и, несмотря на значок «Не курить», водитель закуривает первую из многих сигарет, даже не выехав на главную улицу. Сигаретный запах в салоне немного перебивает запах испражнений из туалета. Снаружи начинается дождь, и через люк на крыше в салон попадает вода. Кто-то из пассажиров рывком закрывает его. Но люк все равно протекает. Хорошая новость: вода попадает только на одно сиденье. Плохая новость: это мое сиденье.

Вскоре мои плечи промокают до нитки. «Это Россия!» — замечает мой сосед слева, отмахиваясь рукой. На спинке переднего сиденья мерно собираются огромные капли, падая, они разлетаются на мелкие капельки и каждый раз рикошетят в меня. Это напоминает мини-оросительную систему, которая включается через определенный интервал, будь я менее орошен, можно было бы запросто впасть в медитативное состояние. Степные пейзажи за окном также не отличаются особым разнообразием.

Любитель семечек слева сидит развалившись, а в мой правый локоть упирается нога в носке, принадлежащая пассажиру, который спит сзади, между сиденьями недостаточно места, поэтому я должен постоянно держать колени согнутыми. Единственная возможность размяться — наклониться вперед градусов на двадцать, из-за чего у меня мгновенно намокает спина.

Одинокий пограничный пост в степи, состоящий из пары зданий, напоминающих строительные контейнеры, и маленького клозета, знаменует собой границу между Дагестаном и Калмыкией. Сказать, что это место убогое — значит, ничего не сказать. В кафе резко гаснет свет, стоит мне переступить порог. Сбой электроснабжения. В темноте продавщица ясно дает мне понять, что ничего не поделаешь. «Это Россия», — говорит женщина из нашего автобуса, которая стоит рядом со мной.

Мы проезжаем еще метров 50, и автобус снова останавливается. Все паспорта нужно сложить впереди в стопку. И ждать. Внезапно водитель кричит: «Штефан! Немец!» Это он так меня зовет. Я должен явиться на пункт полиции, взгляды всех сидящих в автобусе оказываются прикованы ко мне. Под проливным дождем я иду к шестиугольному зданию. Внутри сидит аккуратно подстриженный русоголовый полицейский, нас разделяет решетка, причем установлена она так, что нужно униженно нагнуться, чтобы иметь возможность говорить с сотрудником. Полицейский сидит перед монитором для видеонаблюдения, на заднем плане работает допотопный телевизор, откуда доносится реклама шампуня. У полицейского ко мне есть несколько вопросов.