— Наконец-то, — говорит она. — Где ты?

— Выхожу от лекаря.

— От лекаря? Что случилось?

— Неважно, уже восстанавливаюсь.

— Ты с кем-то подрался? Что случилось? — тараторит она. — Подожди, ты случаем не с братом подрался?

Удивляюсь этому вопросу. При чём здесь Артём?

— Светлана, у меня голова раскалывается, в ушах звенит, и я очень устал.

— Я понимаю, но мне надо с тобой поговорить.

— Сейчас?

— Это важно.

Я останавливаюсь посреди тротуара.

— Светлана. Я только что вышел из больницы. Давай завтра.

— Завтра у меня дедлайн.

— И?

— Я пишу про возвращение, суд и имущество. Мне нужны твои комментарии.

Смотрю на телефон и не понимаю, правильно ли я услышал. Она же сказала, что не будет в это лезть.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. Гордей, это важно для меня.

— А то, что мне сейчас хреново, тебя не волнует?

— Волнует. Но работа не ждёт.

Вспоминаю, как она говорила, что переживает за меня как человек, а не как журналистка.

Врала?

— Слушай, — говорю медленно. — Мы же договаривались. Я сказал, что в это дело прессу не пущу.

— Мы договаривались много о чём, — отвечает она. — Но без этого материала я не получу повышение.

— Что?

— Ты всё равно вернёшь всё своё. А мне этот материал позарез нужен. Это реальный шанс для моей карьеры.

Я слушаю это и понимаю, что где-то уже слышал похожее.

Одной нужны были мои деньги и влияние.

Другой — моя история и имя.

— Знаешь что, Светлана, — говорю я. — Давай ты сделаешь свой материал без меня. У тебя отлично получится.

— Гордей…

— Я устал. Мне надо домой. Пока.

Кладу трубку.

Стою ещё секунд десять и думаю, что пора бы мне распрощаться со старой жизнью. Как раньше не будет. Нет Огня, нет того старого Гордея, которому было плевать, зачем девчонка рядом со мной трётся. Красотка, завалил, значит, трофей мой.

Теперь всё иначе. В ушах всё ещё звенит.

Цокаю и иду в сторону остановки. Мне надо выспаться и восстановиться.

Похоже, новую жизнь по-старому жить не получится. Теперь всё иначе. А значит, и мне предстоит измениться, чтобы достичь новых вершин.

Просыпаюсь не от будильника, а от того, что телефон на тумбочке вибрирует и подпрыгивает.

Будильник я не услышал.

Лежу, смотрю в потолок и жду, пока в голове перестанет гудеть. Но этого не происходит, такое чувство, будто редуктор сломался, и теперь гудит кран, который я забыл выключить.

Четвёртый день уже эта фигня. Я честно пытался спать, но этот гул меня убивает.

Лекарь сказал — пару дней и пройдёт. Сегодня у меня четвёртый, и мир я до сих пор слышу как через вату. Когда переворачиваюсь на бок, там что-то смещается с неприятным щелчком.

Встаю. Иду на кухню, включаю воду на полную. Звук есть, но глухой, как будто сосед моется за двумя стенами. Беру пакет с кофе и мну его в руках. Шуршания нет совсем.

Ясно.

Стою у раковины и настроение у меня портится окончательно. Две недели без нагрузок, не лезть в воду, не нагружать слух. Я тогда кивнул и решил, что через три дня буду как новый, ну, как минимум, гула не будет. Магия, лекарь из дорогой клиники — чего там не восстановиться.

Не восстановилось. Тело у меня самое обычное, а по ушам мне прилетело звуком дважды за бой, и второй раз — прямой тройкой. Это не синяк на бедре, который сходит сам.

Ладно, жить можно, но не помешает проверить, насколько всё хреново. Нужен источник нормального звука. Ищу пульт от телека, я его почти не включаю — у меня его вообще не было бы, если бы не дизайнер, которому показалось, что на стене в гостиной чего-то не хватает. Висит теперь, чёрная панель во всю стену, как украшение.

Сегодня он наконец пригодится. Нахожу наконец пульт, включаю и сразу же добавляю громкость. И получаю по ушам второй раз, но уже чисто информационно.

Голос я узнаю раньше, чем понимаю, на кого смотрю.

Светлана.

Она в студии с хорошим освещением, сидит вальяжно и говорит громко и чётко. Речь или на телесуфлёре, или она её зазубрила. Под ней подпись: «Светлана Одинцова, специальный корреспондент».

Света говорит про моё громкое возвращение. Сначала всё почти невинно, многое взято из моего ей интервью. Она говорит, что случай, конечно, исключительный, но всё ли так гладко?

Суд признал мою личность, и теперь начинается второй этап — имущественный. Тут она делает паузу, и в этой паузе мне всё становится понятно.

Дальше идёт нарезка. Общие кадры Центра идентификации, моё лицо в дверях, решение суда на экране, крупно — какая-то строка с печатью. Дальше фотография, где я якобы выгляжу мрачным. Нормальный кадр, между прочим, я на нём ничего так.

Потом показывают комментарий.

Артём.

Мой брат стоит на какой-то улице, снимает его кто-то с рук, кадр трясёт. Вид у него усталый и обиженный. Уж я-то эту рожу знаю.

— Я не хочу это выносить, — говорит он. — Это же семья. Но когда человек возвращается и первым делом начинает делить имущество… я не знаю. Мы же не чужие. Просто это выглядит странно, вот и всё.

Дальше Светик в студии подхватывает и говорит про непростые отношения внутри семьи.

Сюжет заканчивается через пару минут, но за это время моя уже явно бывшая выставила меня чуть ли не монстром, который сразу как вернулся набросился на родню из-за денег. Дядя — жертва. Артём тоже. Один я тут считаю копейки и требую своё.

Ни слова про то, куда ушли деньги со счетов или мастерскую, которую закрыли. И никакой информации о том, сколько мне пришлось доказывать, что я вообще существую.

Не соврала, кстати, почти нигде. Это я признаю. Каждое слово по отдельности — правда. Просто она подала информацию в нужном для себя ракурсе.

Светлана в студии сидит ровно и прощается с телезрителями. Она не злодейка, я это понимаю, и злиться на неё как на человека смысла нет. Она просто выбрала свою работу и поставила её выше человеческих отношений.

Своё она взяла. Не у меня, так у брата.

Переключаю на другой канал. Там та же история, только без неё, с какими-то людьми, которые рассуждают про «моральный облик чемпионов» и про то, что «деньги портят людей».

Выключаю.

Стою посреди гостиной, смотрю в чёрный экран и на удивление чувствую не бешенство, а какую-то вялую усталость.

Когда-то мне было плевать, что про меня пишут. Честно. Хорошо — приятно, плохо — тоже норм, потому что имя на слуху. Как там говорят? Чёрный пиар всё равно пиар, а скандалы вокруг чемпиона лишь подогревают к нему интерес.

Тогда я не задумывался о том, что за девчонки трутся рядом со мной. Они круто смотрелись в светской хронике и мне было плевать. Ди была из них лучшая. Она умела быть рядом красиво. Публике она тоже нравилась.

Но ей нужны были деньги и положение. Я это знал и давал, что она хотела. Эдакий договор.

Но какого-то чёрта я решил, что Светик из другой лиги. Но ей просто нужна была моя история. А когда появилась возможность слить меня за повышение, она это сделала.

Телефон начинает звонить. Незнакомый номер.

Беру.

— Гордей Романович? — голос мужской, деловой. — Сурков, Большая Арена. Не отвлекаю?

— Отвлекаете, — говорю, а сам прикидываю, чего это они звонят.

— Пять минут.

— Три.

Он смеётся, будто я пошутил.

И говорит то, что собирался. Арена получила документы об отзыве полномочий Виталия Степановича как моего представителя. Поэтому все вопросы теперь решаются напрямую со мной.

Это, надо сказать, самая приятная часть разговора, я её даже отдельно смакую. А вот дальше он переходит к делу, и тут уже удовольствие заканчивается.

Они читали новости. Видели сюжет Светланы и прекрасно понимают, что происходит. Но, главное, они хотят Пекло обратно.

— Вы сейчас в центре внимания, — говорит Сурков. — Это редкость. Обычно бойца после простоя приходится раскачивать месяцами. А вас раскачали за вас.