В Лиарен состоятельные альбиорцы ездили пережидать сырые зимы. Белёные дома спускались уступами к тёплой бухте. Там был солнце, почти не было дождей и холодных ветров, которыми изобиловал этот край и этот мир. Настоящий курорт! Гарет перевёз туда семью полтора года назад, сообщив Даллосам, что жена лечится у родни. Судя по его реакции, до этой минуты управляющий считал чужой мир достаточно далеким убежищем, где его семью не настигнет кара Дома.

— Они ничео не знаут, миуорд, — попытался выгородить родных Гарет. — Они невиноуны…

— Расскажи мне что-нибудь, чего я ещё не знаю, и я подумаю, сохранить ли им жизнь. Будь откровенен, как в детстве с матушкой, Гарет. Начни с рассказа, как ты начал помогать Варрену.

Холт заговорил сразу, торопливо, словно боялся, что его перебьют раньше, чем он успеет выдать полезное. Назвал поставщика, платившего за сведения о предстоящих закупках, торговца, проводившего через счета Даллосов чужой товар, двух посредников, которым продавал выдержки из переписки. Секретарь Лианы, сестры Миры, тоже платил: его интересовали гости, семейные ссоры, перемены в здоровье наследника. По словам Холта, это были небольшие суммы за сущие пустяки.

Эдвин слушал, переворачивая листы. Допрос и наблюдение подтверждали, что благосклонность управляющего покупали совершенно разные люди.

— Жаль, что ты не служил какому-то другому Дому, Гарет, — сказал в пространство Эдвин. — Ты, словно жадная до меди шлюха, брал деньги у каждого, кто предлагал их. Но один платил больше остальных и обращался к тебе чаще. Мне нужен он. Не торговец маслом и не секретарь моей свояченицы, а некий господин Веллер.

Управляющий торопливо закивал. Сказал, что видел его всего трижды, а потом получал поручения через посредников. Эдвин кивнул: это он уже слышал.

Дом, снимавшийся на Веллера, стоял пустым; хозяин редко видел квартиранта, в основном только при оплате жилья, и почти ничего не мог рассказать о мужчине. Холт считал Веллера представителем влиятельной семьи. Какой именно — не спрашивал. Ему платили достаточно, чтобы тот не проявлял любопытства.

— Теперь о Варрене.

Гарет рассказал и о Варрене. О том, как лекарь сперва попросил провести лекарство под другим названием: сказал, что так будет проще с закупкой, обещал долю.

Угрозы появились через несколько лет, когда Холт попытался поднять цену и заговорил об отъезде. Варрен предъявил копии счетов, чужих переписок и распоряжение о передаче бумаг на случай своего ареста или смерти.

— Я собирауся прекратить, миуорд! Куянусь, я уже искау человека на своё место! Я не хотеу, я…

Когда Гарет в очередной раз поклялся, что сказал всё, Орсен потянулся за листом возле керамической подставки с выжигателем. Управляющий отшатнулся всем телом. Стул скрипнул, и Холт заскулил, хотя к нему никто не прикоснулся. Потом скулеж оборвался, сменившись частыми, беспомощными всхлипами.

Эдвин дождался, пока тот сможет услышать вопрос, и негромко спросил, остались ли у Холта еще какие-то секреты. Холт замотал головой; по разбитой губе потекла слюна, он попытался вытереться о плечо и не смог.

— Я усё рассказау! Я могу пееписать деньги, отдать усё! Я уедь стойко ует у уас… Посядите!

Эдвин бесстрастно качнул головой.

— Те, кто покупал тебя, уже знают, что Даллосов можно обманывать годами. Если ты просто исчезнешь, они предложат больше денег следующему человеку, и следующий человек согласится. А если твои родные сохранят всё купленное на деньги за предательство, желающие найдутся ещё быстрее. Ты поставил против нашей семьи благополучие своей. От твоей откровенности зависит, закончится ли всё твоей смертью или мне придётся приказать убить и тех, ради кого ты всё это делал.

Холт снова завыл о сыновьях. Повторил, что они ничего не знали, признался в покупке соседнего участка через наравийского поверенного. Новых сведений о Веллере не появилось: Холт не мог вспомнить того, чего не знал, а все, что знал, уже было записано.

Эдвин убрал документы в папку и поднялся. Холт смотрел снизу вверх, ловя каждое движение рта. Лорд задержался у стола и произнёс отчётливо, чтобы тому не пришлось переспрашивать:

— Ладно. Твои сыновья мне ничего не сделали. Их не тронут. Дом у них отнимут, конечно, но жизни оставят.

За дверью Эдвин взял у караульного плащ и распорядился:

— Холта убить и изувечить. Тело повесить на фонарном столбе на любой из центральных улиц. Я хочу, чтобы это событие стало самым кровавым и обсуждаемым за неделю. Сделайте так, чтобы люди трижды подумали, стоит ли предавать нас.

Синяк на плече за ночь налился густым фиолетовым цветом, а по краям уже проступила желтизна. Кисть, к счастью, снова слушается: пальцы без труда сжимаются в кулак и разгибаются.

Осторожно пропускаю немного маны к запястью. Знакомое тепло, никаких задержек; ни под ключицей, ни возле локтя больше не тянет. Хочется прибавить, проверить, всё ли прошло, но я обрываю поток и берусь за рубашку. Вчера уже достаточно напроверялся.

Слышу стук и разрешаю войти.

Томас приносит новый тёмно-синий камзол, расправляет его на спинке стула и снимает с воротника нитку, которую я сам бы не заметил. Застёгиваю манжету левой рукой, без вчерашнего приключения с пуговицами, и слушаю лакея:

— До выезда в Лицей час и четверть, господин Корбин. Завтрак уже накрывают.

Спрашиваю, проснулась ли Делла. С вечера мы не виделись; удалось ли ей вообще заснуть в чужом доме?

Томас поправляет рукав на спинке стула и отвечает так же невозмутимо, как только что говорил о лошадях:

— Да, господин. Горничная сообщила, что госпожа Делла встала ещё на рассвете, но пока не решила, спускаться ли к завтраку. Леди Мира велела её не торопить. Если она пожелает поесть у себя, ей всё принесут.

Пока одеваюсь и спускаюсь к завтраку, обдумываю предстоящую поездку.

Вчера Делла попросила подвезти её домой, и это мог кто-то заметить. Если мы ещё и утром выйдем из одной кареты, пищи для разговоров хватит надолго. Что произошло на самом деле, знают немногие, остальное охотно придумают. Девушке и без того досталось; отбиваться от шуточек ей сейчас незачем.

Надо поговорить с Мирой. Сам я пока не знаю, как объяснить Делле, почему сегодня лучше по отдельности, чтобы это не прозвучало заботой исключительно о моей репутации.

Дверь малой столовой открыта. Сквозь высокие окна льётся бледное осеннее солнце. Над кофейником поднимается пар; слуга снимает серебряную крышку с блюда горячих яиц.

Отец уже за столом. Мира сидит над небольшим листом, а Элина следит за её карандашом.

— Географию можно поставить после счёта, — говорит мать, передвигая лист ближе к сестре. — Здесь оставим время на прогулку. Только учти, это пока наши пожелания: сначала нужно договориться с наставником, узнать, в какие дни он свободен.

— А карты будут? Настоящие, большие? — Элина наклоняется над расписанием. — Чтобы можно было самой искать города и прокладывать дорогу, а не просто слушать, где какая река. Корбин говорил, что так тоже можно заниматься.

Мира напоминает, что наставника географии ещё даже не нашли.

Тут сестра замечает меня и оживляется, но мать придерживает пальцем расписание и велит дать брату позавтракать. Элина возвращается к тарелке, лист же придвигает к себе.

Вчерашний разговор принёс результат, и довольно быстро.

Сажусь. Справа от приготовленого прибора для Деллы.

Эдвин отодвигает чашку и разворачивает ко мне письмо на плотной бумаге с мелкими пометками.

Отец собран, только глаза чуть покраснели. Опять работал допоздна?

Судя по пачке возле его локтя, сегодня он тоже не собирается отдыхать.

— Доброе утро, Корбин. Лакнер прислал окончательную сверку по пробному выпуску.

— О! Доброе утро. Отличные новости?

Эдвин уклончиво пожимает плечами.

— Все триста экземпляров доставлены. Разумеется, это бесплатный тираж, его в продажи не записываем. Однако оплаченных подписок теперь сорок восемь. После первого дня прибавилось четыре. Не так много, как я думал, остальные пока не торопятся.