Стоит ли принимать его извинения?

Ничего непоправимого он не сделал. Напился, загородил дорогу, попытался загнать меня в неудобное положение. Глупо, неприятно, но ни нападения, ни угроз, ни вреда, который нельзя исправить. Теперь он исправляет сделанное сам и на глазах у тех, перед кем особенно тяжело признавать ошибку. Мне, как Корбину, незачем таить обиду. Даллосу тем более нет выгоды отвергать правильно принесённые извинения. Победа признана, вызов отозван, извинения присутствуют.

Я встаю и пожимаю протянутую руку. Не сдавливаю пальцы сильнее необходимого и не превращаю рукопожатие в ещё одно состязание. Сайрус отвечает таким же ровным нажимом.

— Принимаю ваши извинения, господин Фенвик. Обиды я не держу и считаю происшествие исчерпанным. На испытании вы показали себя сильным противником, а ваша пятёрка — достойным отрядом, и один… неудачный вечер, скажем так, этого не отменяет.

— Благодарю, господин Даллос, — отвечает Фенвик после короткой паузы.

Сайрус делает шаг назад, кивает зрителям, затем поворачивается к выходу.

В кабинете снова поднимаются разговоры, но теперь в них нет ощущения, будто я уступил или позволил Фенвику отмыться за мой счёт.

Изменилось ли его отношение? Вряд ли ненависть за два дня превратилась в уважение, зато у его действий появились границы. Теперь Сайрус либо будет соперничать по правилам, либо собственными руками разрушит свою репутацию, которую только что с трудом восстановил. Вряд ли он пойдет на такое.

Первый колокол обрывает остатки шёпота. В дверях появляется наставник Олмер — сухощавый преподаватель права миров за Аркой. Он оглядывает слишком оживлённую группу, но расспрашивать ни о чём не собирается.

— По местам, — распоряжается Олмер. — Господин Фенвик, будьте добры проследовать в свою группу. Остальные господа и леди, если вы закончили обсуждать какие-то свои проблемы, попробуйте теперь поработать на занятии. Сегодня мы будем разбирать законы Аскена.

Сайрус кланяется и выходит. Я сажусь рядом с Деллой, раскрываю тетрадь.

Дальше день идёт привычно. К обеду история у кондитерской успевает перейти из разряда свежей сенсации в тему для шуток, а после супа уступает место слуху о новых учебных кристаллах. Лицей быстро переварил суботнюю сцену, ведь она не продолжилась скандалом и не подогрела ничем интерес слушателей.

Только Делла весь день остаётся сама не своя. Утром она почти не вмешивалась в разговоры. На первом занятии дважды теряет строку и просит у Лиссы повторить номер статьи. За обедом сидит с нами, но ковыряет ложкой рагу и вздрагивает, когда за спиной с грохотом падает поднос.

Если бы это случилось один раз, я решил бы, что она не выспалась или тоже перебрала в субботу. Однако девушка постоянно вздрагивает от шагов за спиной и то и дело оглядывается, как маленький зашуганный зверек.

На занятии по первой помощи странность становится заметнее. Целительница делит нас на пары, чтобы мы могли наложить поддерживающую перевязь при повреждении плеча. Делле достаётся Тевен, но девушка настаивает, чтобы ей в пару поставили Лиссу, причем при этом она и на меня посмотрела. Может, хотела сказать «или Даллоса»?

Причин таких странностей может быть много. Но что-то точно произошло.

После занятия Делла догоняет меня у выхода. Лисса и Тевен уже ушли вперёд, в коридоре на несколько секунд становится достаточно свободно для короткого диалога. Девушка крепко прижимает тетради к груди, останавливается рядом и натянуто улыбается.

— Корбин, я хотела спросить… Ты сегодня после занятий сразу уезжаешь домой или у тебя ещё будут дела в городе? Мне… ну… в общем, нужно с тобой поговорить, только не здесь и не при всех.

Я не успеваю ответить. Из соседней лестничной галереи выходит наставник Фелл и одним своим появлением заставляет нескольких учеников ускорить шаг. Он улыбается мягко, почти доброжелательно, но в этой улыбке нет ни капли тепла. Фелл вообще производит впечатление человека, который способен сообщить об отчислении так учтиво, что собеседник даже поблагодарит.

— Господа, прошу не задерживаться, — обращается он к нам. — Общая боевая практика начинается через четверть часа. Господин Даллос, вас это тоже касается. Нам ещё предстоит выяснить, не поторопились ли ваши лекари объявить вас здоровым.

Делла отводит взгляд и делает шаг в сторону.

— Потом, — тихо говорит она.

Девушка уходит вслед за Лиссой, а я направляюсь за Феллом в сторону мужской раздевалки.

Что бы ни случилось с Деллой, ей трудно произнести даже начало просьбы. После занятий нужно её найти и поговорить.

Тренировочный зал лицея занимает огромное помещение. Вытянутые окна начинаются выше человеческого роста, под потолком темнеют балки, а на выбеленном песке размечены круги, беговые линии и площадки для групповых упражнений. У стен стоят стойки с деревянным оружием, плетёными щитами и защитными жилетами. Здесь я бывал десятки раз — входил вместе со всеми, только чаще садился на длинную скамью и наблюдал, как остальные разминаются, бегают, спаррингуются. Сегодня впервые за долгое время иду не к скамье.

И замечаю Хорна. Наставник стоит возле дальней стойки и проверяет тренировочные клинки, будто оказался в лицее случайно и решил заодно убедиться, что местные мастера умеют обматывать рукояти кожей. Ни приветствия, ни знака, что мы знакомы. Он лишь скользит по мне взглядом и возвращает клинок на место.

До наставника я не дохожу: Фелл мягко касается моей руки чуть выше локтя и уводит на несколько шагов в сторону. Даже этот жест у него получается безукоризненно вежливым, хотя сам жест, вообще-то, бестактный.

— Господин Даллос. Наставник Ренн по какой-то причине решил, что на показах вы будете частью одной из наших групп. Не мне судить о его тактическом выборе: Ренн достаточно прозорлив, и если он захотел включить в состав вас, он будет объясняться с попечителями самостоятельно. Однако ваш личный наставник сообщил, что вы уже способны выдерживать общую физическую нагрузку. Вот здесь, уж простите, судить буду я. Выполните возрастной норматив, выдержите пару спаррингов — и вернётесь в строй. Не выполните — сядете на скамью и продолжите наблюдать, сколько бы уважаемых людей ни считали вас готовым, уж извините. Надеюсь, столь простое условие не покажется вам несправедливым?

Говорит он спокойно, почти ласково: ни одного прямого оскорбления, ни одной формулировки, на которую мог бы пожаловаться истеричный ученик. Совершенно другой наставник, не похожий ни на Ренна, ни на Хорна. Вот только они, наверное, куда приятнее в общении — даже от Ренна я знаю, чего ожидать.

— Меня устраивают ваши условия, наставник. Я пришёл заниматься со всеми, так что если не справлюсь, сяду на скамью сам.

— Приятно, что мы поняли друг друга, — неизменная улыбочка. — Тогда переодевайтесь.

В раздевалке разговоры становятся заметно тише, когда я снимаю камзол. Никто не смеётся и не отпускает замечаний, но несколько взглядов всё равно проходят по узким плечам, выступающим рёбрам и рукам, на которых мышцы можно найти только при хорошем освещении.

За последние недели тело изменилось. На предплечьях появилось хоть какое-то мясо, а ноги способны носить меня весь день. Но рядом с Бренном, Рейном и даже Тевеном мои достижения не выглядят достижениями. Они бегали, прыгали и тренировались годами, обрастая мясом и жилами. Я же пока напоминаю заготовку под человека. Увы, даже «Быстрая адаптация», мой самый приближенный к физическим упражнениям навык, помогает учиться движениям, но не способен вырастить мышцы из воздуха.

Бренн затягивает ремни защитного жилета и подходит ко мне. Он старается говорить так, чтобы вопрос не услышала вся раздевалка, но при его голосе это практически невозможно.

— Корбин, у тебя же вроде было освобождение? Уверен, что выдержишь?

— Думаю, да.

— Ладно. Но если станет плохо, скажи сразу.

Я затягиваю пояс жилета и повторяю:

— Я справлюсь. Спасибо.

Общий зал встречает нас резким свистком Фелла. Группа выстраивается вдоль синей линии, и на несколько секунд меня охватывает странное чувство. Событие ничтожно по сравнению с Арками, предателями и тайнами класса: я просто стою среди ровесников в тренировочной одежде. Но прежнего Корбина годами не допускали сюда. Сперва, конечно, он занимался со всеми, потом стал не дотягивать, и его усадили на скамью. А если и не садили, то давали убогие и урезанные упражнения или ставили в пару с девчонками. Ему оставалось запоминать упражнения, понимая, что попытка повторить их закончится растяжением или вывихом. Я занимаю место между Рейном и Бренном, ставлю ноги по разметке и готовлюсь слушать Фелла.