А ещё мне хочется увидеть, что будет дальше.

Голем, скотина такая, не устает. Он понял, что не получается победить меня техникой, поэтому решил измотать. Заставляет поставить стопу чуть дальше, потянуться чуть сильнее, неудобно перенести вес с ноги на ногу. Каждая мелочь безопасна, и проще позволить ему делать эти мелкие штуки, потому что так я хотя бы стою на месте, не скачу, тратя силы куда быстрее. Но и победы так не добиться.

Я чувствую, как навык быстрой адаптации ищет выход. Но есть ли этот выход? Голем лидирует практически во всем.

В висках колотится кровь. Руки дрожат так сильно, что кончик меча выписывает мелкие круги. Голем делает шаг, и я понимаю: сейчас он снова начнёт с моего укола, вынудит войти внутрь, толкнёт в плечо. Только на этот раз я не удержусь, ведь силы почти закончены, меня сейчас и ребенок запинает.

Можно разорвать дистанцию, но тогда пятка пересечёт линию.

Можно принять удар. Тогда я рухну.

Я позволяю голему увидеть начало отчаянного удара. Плечо идёт вперёд, клинок поднимается, левая нога готовится шагнуть вперед. Машина реагирует мгновенно: железная ладонь уже раскрывается для толчка. Это мы уже проходили.

Но я не завершаю собственное движение. Я падаю сам, лечу вперёд. Проседаю под раскрытой ладонью, почти падаю голему под ноги, позволяю деревянному мечу скользнуть по своей гарде. Перед лицом проносится тёмная сталь нагрудника.

Я разворачиваюсь на носке, выныриваю сбоку и вкладываю остаток сил в удар по поясному шарниру.

Голем успевает повернуться, но не успевает закрыться.

Клинок с оглушительным треском врезается в металл.

Быстрая адаптация повышена: 2 → 3

Тактик быстрее запоминает приемы и лучше интуитивно применяет их в бою.

Окно перед глазами мелькает и тут же пропадает, но голему хватает и этого: я на долю секунды теряюсь, а потом меня пинают в грудь и я вылетаю из круга, кувыркаясь по полу. Удар такой силы, что я отбиваю себе локти и колени.

— Стоп!

Голем уже навис надо мной, занося меч для удара, да так и застыл.

Подняться я уже не могу. Хорн забирает меч из моей руки. Пальцы остаются согнутыми вокруг исчезнувшей рукояти, и наставнику приходится по одному разминать и разгибать их.

Затем наставник открывает нагрудную пластину голема. Чистый кристалл больше не бесцветный, внутри переплелись сотни тонких серебряных нитей, а молочное облачко потемнело и собралось в сложный узор. Хорн осторожно вытаскивает шестигранник, держит на ладони и долго смотрит сквозь него на свет.

— Много… записал? — спрашиваю я, валяясь на полу и пытаясь отдышаться.

— Достаточно.

Хорн возвращает кристалл в кожаный футляр и убирает во внутренний карман камзола.

Вот теперь беспокойство перестаёт быть отвлечённым. Зачем ему уносить мою манеру боя и мои приемы? Хочет изучить запись сам? Показать отцу? Создать кристалл для других учеников?

Или отдать кому-то, кто должен научиться сражаться именно против меня? Нет, бред. Задумай он такое, не делал бы это так топорно. Но тогда для чего?

— Куда вы…

— Не сейчас, Корбин, — наконец поднимает руку Хорн, переставая игнорировать вопрос. — Твой отец не в курсе, но поверь — если он знал бы, для чего мне кристалл, он вряд ли возразил бы. Но ты можешь ему сообщить, я не против. Более того — ему-то я сообщу.

Я бы обязательно попробовал добиться ответа, но вот беда — не хватает сил и дыхания.

Хорн помогает мне подняться, отводит до скамейки и следующие несколько минут я обнаруживаю синяки в самых интересных местах. Болит правое бедро, ноет левый бок, плечо отзывается на каждое движение, а ноги дрожат.

Наставник заставляет меня растянуть забитые мышцы, осматривает зрачки, ощупывает рёбра и только после этого разрешает переодеться.

Из зала я сегодня буквально выполз. Тренировка выбила из головы все мысли, кроме одной: это было тяжко.

Но неимоверно круто.

Делла проснулась от хлопка двери и подскочила на постели. Сердце забилось сильно и быстро, рука сама метнулась к одеялу, подтягивая его до подбородка. Лишь спустя мгновение девушка поняла: звук донёсся снизу. Хлопнула не дверь её спальни — входная. Уже хорошо.

За окном серело позднее утро. По стеклу ползли редкие капли, а с улицы тянуло запахом горячих лепёшек от лотка уличного торговца.

Сегодня второй выходной.

Делла поморщилась. Выходные она не любила, особенно когда они совпадали с выходными родителей. Хотя мать сегодня, кажется, собиралась на работу. Она служила в приёмной городской лечебницы: переписывала карточки, записывала посетителей и вела выдачу дешёвых лекарств. Больные календаря не признавали, поэтому несколько раз в месяц мать уходила туда и в выходной, возвращаясь усталой, пропахшей горькими настоями и дряным мылом. Судя по хлопнувшей двери, сегодня был именно такой день и мать только что ушла.

Вот обычный учебный день Делле нравился. Можно было уйти в лицей с утра и не появляться дома до темноты. После занятий Делла бродила по знакомым улицам, заглядывала в пекарню за тёплой булочкой, а если оставались карманные деньги — ужинала в лицейской столовой. Домашние задания она нередко делала в заброшенной усадьбе возле старой водонапорной башни. От усадьбы уцелели две комнаты, половина лестницы и сухой подвал, куда не заглядывали ни караульные, ни окрестная детвора. Там никто не стоял бы за спиной, не спрашивал, почему она такая неразговорчивая и не пытался без разрешения потрепать по волосам.

В будни возвращалась Делла поздно. Пряталась в тенях от дозоров, срезала путь дворами, иной раз переходила по крышам низких пристроек, перелезала через ограду в заросший двор родного дома и поднималась к своему окну по ветвям старой кряжистой груши. От ветки до подоконника — один широкий шаг. Положить ладонь на раму, рывок, поворот. Шесть секунд, чтобы залезть в комнату с земли, и это если не торопиться.

Идеально было вернуться после того, как мать с отчимом уже легли.

Комната девушки выглядела так, будто в ней жила дочь куда более состоятельных родителей. Узкая кровать и старый письменный стол остались ещё от бабушки, зато поверх грубого шерстяного покрывала лежал невесомый плед из ткани за Аркой, которую здесь не умели делать. На стене висело настоящее стеклянное зеркало без единой волны или искажающего отражение изгиба, на полке теснились стеклянные флакончики, баночки с надписями на языках иных миров. Отчим приносил их из-за Арки вместе с дешёвыми украшениями, яркими гребнями и другими вещами, которые здесь вызывали зависть у половины лицея. Остальное покупали в городе: хорошие сапоги, два выходных платья, шёлковые ленты, духи, набор дорогих карандашей. Делла почти ничего не просила, но подарки всё равно появлялись — после семейных ссор, после особенно неприятных вечеров или даже просто без повода. Подарки доставались и матери. Только если мать радовалась каждой новой вещи и повторяла, что не всем девочкам так везёт, то Делла… Нет, порой Делла тоже заставляла себя радоваться. Все эти вещи стоили дорого, и иной раз, рассматривая очередное платье, девушка убеждала себя, что ей повезло.

Главное — не вспоминать, почему большинство коробок хочется убрать подальше от глаз, почему их неприятно касаться и даже смотреть на них.

Девушка выбралась из постели и несколько секунд постояла босиком на половицах, прислушиваясь к звукам в доме.

Снизу негромко звякнула посуда. Значит, дверью хлопнула мать, а отчим остался на кухне. Вот ведь…

Делла сняла ночную рубашку, натянула мешковатую рубаху из грубого небелёного полотна и такие же неказистые штаны с мелкой дыркой у лодыжки. Одежда была удобной, пусть и ничем не примечательной.

Может, все-таки позавтракать дома?

Нет, нет, не стоит. На углу продавали вчерашние лепёшки за полцены — можно даже свежую взять, вон как тянет с улицы, а возле набережной наверняка уже открылась лавка с молоком — будет скромный, но сытный завтрак. Денег в ящике стола хватало.